Он замешкался, словно желая закончить фразу именем своей спутницы, которого еще не знал.
— Надя, — сказала она, протянув ему руку.
— Пойдем, Надя, — сказал Михаил Строгов, — и не церемонься, когда тебе понадобится помощь твоего брата, Николая Корпанова.
И он отвел девушку в каюту, заказанную для нее над кормовым салоном.
Потом Строгов вернулся на палубу и, спеша узнать новости, которые могли бы повлиять на его маршрут, замешался меж группами пассажиров, прислушиваясь к тому, что говорилось, но в разговор не вступая.
Впрочем, если бы волей случая ему пришлось отвечать на заданный вопрос, он всегда мог выдать себя за негоцианта Николая Корпанова, который едет этим пароходом только до границы, — он не хотел вызывать подозрений, что на поездку в Сибирь у него есть специальное разрешение.
Иностранцы, взявшие билет на пароход, естественно, если и хотели о чем-то говорить, то лишь о сегодняшних событиях, о постановлении и его последствиях.
Едва успев прийти в себя после утомительного путешествия через Центральную Азию, эти бедняги теперь не по своей воле возвращались обратно и если не выражали свой гнев и отчаяние во всеуслышание, то лишь потому, что не осмеливались.
Их удерживал страх, смешанный с осторожностью.
Не исключалось, что на борт «Кавказа», с заданием следить за пассажирами, скрытно подсели полицейские, и лучше было держать язык за зубами, — в конце концов, изгнание предпочтительнее заключения в крепость.
Поэтому, собираясь в группы, люди либо помалкивали, либо так сдержанно обменивались словами, что извлечь из них какое-либо полезное сведение было почти невозможно.
Но если от этой публики Михаил Строгов ничего и не ожидал, если уже не раз люди при его приближении смолкали — ведь здесь его никто не знал, — то тем более поразил его слух веселый раскованный голос, мало озабоченный тем, слышат его или нет.
Человек, которому принадлежал веселый голос, говорил по-русски, но с иностранным акцентом, а его более сдержанный собеседник отвечал тоже на русском языке и тоже ему не родном.
— Как, — удивлялся первый, — вы — и на этом судне, дорогой собрат, вы, кого я видел на императорских торжествах в Москве и лишь мельком — в Нижнем Новгороде, неужели это точно вы?
— Я самый, — сухо отвечал второй.
— По правде говоря, я никак не ожидал, что вы последуете за мной, и почти по пятам!
— Я не следую за вами, сударь, я вам предшествую!
— Предшествую, предшествую!
Пусть уж лучше мы будем шествовать бок о бок, нога в ногу, как два солдата на параде, и, если угодно, давайте хоть на время условимся, что ни один не будет опережать другого!
— Напротив, я буду вас опережать.
— Это мы увидим, когда достигнем театра военных действий; а до той поры — какого черта! — будем попутчиками.
Потом у нас еще будет и время и случай стать соперниками!
— Врагами.
— Пусть врагами!
В ваших словах, дорогой собрат, есть точность, которая доставляет мне особое удовольствие.
С вами, по крайней мере, знаешь, что почем!
— А что в этом плохого?
— Ровно ничего.
Поэтому и я в свой черед хотел бы уточнить наши взаимные отношения.
— Уточняйте.
— Вы направляетесь в Пермь… как и я?
— Как и вы.
— И затем, вероятно, отправитесь в Екатеринбург, так как это самая удобная и самая надежная из дорог, держась которой можно перевалить через Уральские горы?
— Вероятно.
— Сразу после границы мы окажемся в Сибири, то есть в краю, подвергшемся нашествию.
— Окажемся!
— И вот тогда, но только тогда, наступит пора сказать: «Каждый за себя, один Бог за…»
— Бог за меня!
— Бог за вас, только за вас!
Отлично!
Но раз уж у нас впереди еще около восьми ничейных дней и поскольку в эти дни лавины новостей заведомо не ожидается, то давайте будем друзьями до той поры, пока снова не станем соперниками.
— Врагами.
— Да, верно! Врагами!
Но до тех пор будем действовать согласованно и не будем пожирать друг друга!
Кстати, обещаю вам хранить про себя все, что смогу увидеть…
— А я — все, что смогу услышать.
— Договорились?
— Договорились.
— Вашу руку!
— Вот она.