По самому своему расположению, оказавшись внутри вилки из двух татарских колонн, двигавшихся одна — на Омск, вторая на Томск, эта часть провинции оставалась пока в стороне от кошмаров нашествия.
Природные неприятности пошли наконец на убыль, и при отсутствии новых задержек Михаил Строгов надеялся уже завтра выбраться за пределы Барабинской степи. Стоит ему одолеть еще сто двадцать верст (133 километра), отделяющих его от Колывани, и перед ним вновь откроется хорошая дорога.
От этого важного пункта до Томска ему останется ровно столько же.
И с учетом складывающихся обстоятельств он, вероятнее всего, объедет этот город, по слухам, занятый Феофар- ханом.
Однако если в таких селениях как Икульское или Каргинск, которые Строгов проехал на следующий день, было сравнительно спокойно — ведь они находились еще в Барабе, где продвижение татарских колонн было бы крайне затруднено, — то не следует ли опасаться, что на более богатых берегах Оби, где особых физических препятствий уже не будет, гораздо больших бед придется ждать от человека?
Такое казалось вполне возможным.
Во всяком случае, при необходимости Строгов без колебаний оставил бы иркутскую дорогу.
Правда, двигаясь через степь, он рисковал остаться без пропитания.
Ведь там не проложено дорог, не встречается ни городов, ни деревень — разве что редкие одинокие хутора или лачуги бедняков, пусть даже гостеприимные, но у них не слишком-то разживешься!
И все же колебаться не приходилось.
Наконец, к трем с половиной вечера, миновав почтовую станцию Каргатск, Михаил Строгов оставил позади последние низины Барабы, и под копытами его коня вновь зазвенела твердая и сухая сибирская земля.
Из Москвы он выехал 15 июля.
Значит, нынче, 5 августа, с учетом более семидесяти часов, потерянных на берегах Иртыша, со времени отъезда прошел 21 день.
До Иркутска ему оставалось еще 1500 верст.
Глава 16 ПОСЛЕДНЕЕ УСИЛИЕ
У Михаила Строгова были основания опасаться роковой встречи среди равнин, лежащих за Барабинской степью.
Истоптанные копытами поля говорили о том, что татары здесь уже побывали, — к этим варварам вполне подходили слова, сказанные о турках:
«Там, где прошел турок, трава уже не взойдет!»
Понятно, что, проезжая эту местность, Михаил Строгов старался соблюдать мельчайшие предосторожности.
Поднимавшиеся над горизонтом завитки дыма указывали на догоравшие деревни и поселки.
Кто поджег их — дозорные отряды, или границ провинции достигла уже армия эмира?
Вошел ли в Енисейскую губернию сам Феофар-хан?
Этого Михаил Строгов не знал и потому не мог принять какого-либо решения.
Неужели в здешних местах не осталось ни одного сибиряка, чтобы ответить ему?
Две версты Михаил Строгов проехал среди полного безлюдья.
По обеим сторонам дороги искал взглядом какое-нибудь обитаемое жилье.
Но все избы, куда он заходил, были пусты.
За деревьями он заметил, однако, еще одну догоравшую хижину.
Подъехав ближе, увидел в нескольких шагах от пепелища старика в окружении плачущих детей.
Молодая еще женщина, вероятно его дочь, мать малышей, опустившись на колени, блуждающим взором озирала горестную картину.
Она прижимала к груди двухмесячного младенца, которому молока ее скоро могло не хватить.
А вокруг — одни руины и запустение!
Михаил Строгов подошел к старику.
— Ты можешь ответить мне? — спросил он тихо.
— Говори, — сказал старик.
— Татары здесь проходили?
— Да, коли мой дом в огне!
— То была армия или только отряд?
— Армия, коли поля наши истоптаны вдоль и поперек!
— Под командой эмира?
— Эмира, коли воды Оби покраснели от крови!
— А Феофар-хан уже в Томске?
— В Томске.
— Не знаешь, захватили татары Колывань?
— Нет, коли город еще не горит!
— Спасибо, друг.
Могу я что-нибудь сделать для тебя и твоих?
— Ничего.
— До свиданья.
— Прощай.