— Мой отец проклял бы меня, Миша, если бы после всего, что ты для меня сделал, я тебя бросила!
— Но Надя! Надя! — воскликнул Михаил Строгов, сжимая руку, которую девушка положила ему на ладонь. — Тебе надо думать только об отце!
— Миша, — возразила Надя, — тебе я нужна сейчас больше, чем отцу!
Неужели ты отказываешься идти в Иркутск?
— Вот уж нет! — воскликнул Михаил Строгов тоном, не оставлявшим сомнения, что духовных сил у него никак не убавилось.
— Но ведь у тебя уже нет письма!..
— Письма, украденного Иваном Огаревым!..
Ну что ж, Надя!
Я смогу обойтись и без него!
Они поступили со мной как со шпионом!
Вот я и буду действовать как шпион!
Я дойду до Иркутска и расскажу все, что я видел и слышал, и, клянусь Богом, живым — предатель еще столкнется со мной лицом к лицу!
Но для этого я должен добраться до Иркутска раньше него.
— И ты говоришь, что нам надо расстаться?
— Надя, эти негодяи отняли у меня все!
— У меня осталось несколько рублей и мои глаза!
Я могу видеть за тебя, Миша, и привести тебя туда, куда один ты уже не можешь дойти!
— И как же мы пойдем?
— Пешком.
— А чем будем жить?
— Просить милостыню.
— Ну что ж, Надя, пошли!
— Пошли, Миша.
Молодые люди больше не называли друг друга братом и сестрой.
Общая беда еще теснее связала их.
С часок отдохнув, они покинули избу.
Обежав улочки поселка, Надя раздобыла несколько кусков «черного хлеба» — того особого хлеба, что пекут из ржаной муки, и немного сладости, которая в России известна под названием «мед».
Все это не стоило ей ни копейки, она и впрямь попробовала стать попрошайкой.
Этот хлеб и мед в какой-то мере утолили голод и жажду Михаила.
Надя приберегла для него большую часть убогой милостыни.
Он ел хлеб кусочками, которые протягивала ему спутница. И пил из фляги, которую она подносила к его губам.
— А ты сама-то ешь, Надя? — то и дело спрашивал он.
— Да, Миша, — неизменно отвечала девушка, довольствуясь тем, что оставалось.
Выйдя из Семилужского, Михаил и Надя вновь продолжили свой мучительный путь на Иркутск.
Девушка из последних сил боролась с усталостью.
Если бы Михаил Строгов мог ее видеть, он, наверное, не решился бы идти дальше.
Но Надя не жаловалась, и он, не слыша вздохов, шагал с той поспешностью, которую не в его власти было себе запретить.
Да и зачем?
Может, он надеялся еще больше оторваться от татар?
Правда, идет он пешком, без денег, слепой, и если бы не Надя, его единственный поводырь, ему только и осталось бы, что улечься на обочине дороги и умереть жалкой смертью!
И все же если, собрав все силы, добраться до Красноярска, то не все еще потеряно, ведь губернатор, которому он представится, тут же распорядится предоставить ему повозку до самого Иркутска.
И Михаил Строгов шел, почти не разговаривая, погруженный в свои мысли.
Он держался за Надину руку.
И тем самым они непрерывно общались друг с другом.
Обоим казалось, что для обмена мыслями слова уже не нужны.
Время от времени Михаил Строгов просил:
— Поговори со мной, Надя.
— Зачем, Миша?
Мы и так думаем вместе! — отвечала девушка, стараясь не выдать голосом своего изнеможения.
Но порой, словно вдруг на миг сдавало сердце, у нее подкашивались ноги, замедлялся шаг, опускалась рука, и она отставала от спутника.