Тогда Михаил Строгов останавливался, устремлял на бедную девушку незрячие глаза, будто пытаясь различить ее сквозь тьму, которую нес в себе. Грудь его высоко вздымалась; затем, стараясь заботливо поддерживать спутницу под руку, снова шагал вперед.
Однако в этот день, среди непрестанных мучений, случилось счастливое событие, которое помогло им обоим сберечь свои силы.
После выхода из Семилужского прошло часа два, как вдруг Михаил Строгов замер на месте.
— На дороге никого нет? — спросил он.
— Ни души, — ответила Надя.
— Ты не слышишь позади никакого шума?
— И в самом деле. — Если это татары, нужно спрятаться.
Посмотри как следует.
— Постой здесь, Миша! — сказала Надя и прошлась назад по дороге, которая через несколько шагов круто заворачивала вправо.
Михаил Строгов, оставшись один, напряг слух.
Почти тут же Надя вернулась и сообщила:
— Это повозка.
Правит молодой парень.
— Он один?
— Один.
Михаил Строгов на миг заколебался.
Прятаться? Или, напротив, попытать счастья и попросить в этой повозке места — если не самому, то хотя бы для Нади?
Самому ему достаточно держаться за повозку рукой, если понадобится, он мог бы ее и подтолкнуть, ведь ему-то ноги пока что служат. Зато он отчетливо представлял, что у Нади, которая после переправы через Обь бредет пешком вот уже более недели, силы на исходе.
И он решил подождать.
Вскоре повозка доехала до поворота.
Повозка эта, по-местному «кибитка», имела весьма плачевный вид и едва-едва могла вместить троих.
Обычно в кибитку запрягают трех лошадей, но эту тащила всего одна, длинношерстая и длиннохвостая, чья монгольская кровь давала ей силу и напористость.
Правил ею молодой парень, рядом с ним сидела собачонка.
Надя сразу поняла, что парень — русский. У него было добродушное, флегматичное, внушавшее доверие лицо.
К тому же он, казалось, никуда не спешил. Щадя лошадь, ехал спокойным шагом, и, глядя на него, трудно было представить, что на дороге, по которой он едет, могут с минуты на минуту появиться татары.
Держа Михаила Строгова за руку, Надя сошла на обочину.
Кибитка остановилась, и возница с улыбкой посмотрел на девушку.
— Куда же это вы так вот бредете? — спросил он у нее, и добрые глаза его округлились от удивления.
Михаилу Строгову показалось, что он где-то слышал этот голос.
И видимо, по голосу он сразу же опознал возницу кибитки, ибо напряженная складка на его лбу тотчас разгладилась.
— Так куда же вы идете? — повторил вопрос парень, обращаясь теперь прямо к Михаилу Строгову.
— Мы идем в Иркутск, — ответил тот.
— Эх, батюшка, ты, видать, не знаешь, сколько еще верст да верст до Иркутска?
— Знаю.
— И идешь пешком?
— Пешком.
— Сам-то уж ладно! А барышня?…
— Это моя сестра, — сказал Михаил Строгов, сочтя благоразумным вновь называть Надю этим именем.
— А хоть бы и сестра, батюшка!
Только поверь мне — ей до Иркутска нипочем не дойти!
— Дружище, — отвечал, подходя ближе, Михаил Строгов. — Нас обобрали татары, и у меня нет ни копейки заплатить тебе; но если бы ты подсадил к себе мою сестру, то я пошел бы за повозкой пешком, даже побежал бы, коли надо, и ни на час не задержал бы тебя…
— Братец, — воскликнула Надя, — я не хочу!..
Не хочу!
Сударь, ведь мой брат слепой!
— Слепой! — повторил парень с волнением в голосе.
— Татары выжгли ему глаза! — продолжала Надя, протягивая руки, словно моля о жалости.
— Выжгли глаза?
Ох, бедный ты мой батюшка!
Сам я в Красноярск еду.
Так почему бы и тебе с сестрицей в кибитку не сесть?