Ежели немного потесниться, мы и втроем уместимся.
А моя собачка не прочь и пробежаться. Только я не очень быстро поеду — коня жалко.
— Как зовут-то тебя, дружище? — спросил Михаил Строгов.
— Николаем Пигасовым зовут.
— Теперь твоего имени я уж вовек не забуду, — сказал Михаил Строгов.
— Ну так садись, батюшка.
Сестрица твоя рядом усядется, в глубине повозки, там береста и солома есть, вроде как в гнезде, а я впереди править буду.
— Ну-ка, Серко, освободи место!
Собачка, не заставив себя упрашивать, спрыгнула на землю.
Это существо было сибирской породы, с серой шерстью, небольшого роста, с широкой доброй и ласковой мордой, очень, судя по всему, привязанное к своему хозяину.
Михаил Строгов и Надя тут же уселись в кибитку.
Михаил Строгов протянул руки, как будто искал руки Николая Пигасова.
— Это ты мне руку пожать хочешь! — догадался Николай.
— Вот тебе, батюшка, мои руки! Жми, сколько нравится!
Кибитка покатила дальше. Лошадь, которую Николай и не думал хлестать, шла иноходью.
Если Михаил Строгов и не выигрывал ничего в скорости, то, по крайней мере, Надя теперь не устав ала, как прежде.
Девушка была настолько измождена, что, укачиваемая однообразной тряской кибитки, вскоре погрузилась в сон, походивший на беспамятство.
Михаил Строгов и Николай как могли удобнее уложили ее на березовых листьях.
Полный сочувствия паренек был глубоко взволнован, а если глаза Михаила Строгова не увлажнила ни одна слезинка, то конечно же лишь потому, что раскаленный металл выжег последнюю!
— Она очень славная, — сказал Николай.
— Да, — согласился Михаил Строгов.
— Им, батюшка, и сильными хочется быть, и храбрятся-то они, а, по сути, ведь слабенькие, голубушки!
Вы издалека идете?
— Да, из очень далекого далека.
— Бедные вы мои!
Небось очень больно было, когда они глаза тебе выжигали?
— Очень, — ответил Михаил Стогов, обернувшись, как будто мог видеть Николая.
— Ты не заплакал?
— Заплакал.
— Я бы тоже заплакал.
Подумать только — ведь больше никогда не увидишь тех, кого любишь.
Но хотя бы они тебя видят. Может, в этом и есть какое-то утешение!
— Да, может, и есть!
А скажи мне, дружище, — ты меня нигде не мог видеть?
— Тебя, батюшка?
Нет, нигде.
— А то голос твой мне вроде как знаком.
— Смотри-ка! — улыбнулся Николай. — Мой голос ему знаком!
Может, ты хотел узнать, откуда я еду?
Так я тебе скажу: из Колывани.
— Из Колывани? — переспросил Михаил Строгов.
— Тогда, значит, там я с тобой и встречался. Ты был на телеграфной станции?
— Такое возможно, — ответил Николай.
— Я там жил.
Был служащим, занимался отправкой телеграмм.
— И оставался там до последнего момента?
— А как же! Как раз тогда-то там и нужно быть!
— Это случилось в тот день, когда англичанин и француз с рублевыми монетами в руках ссорились из-за места у твоего окошечка; англичанин еще отправил телеграмму с первыми стихами из Библии, ведь так?
— Возможно, батюшка, хоть я этого и не помню!
— Как? Совсем не помнишь?