Предписание относилось и ко всем жителям губернии.
Московское правительство хотело, чтобы глазам захватчиков предстала пустыня.
Эти приказы в духе Ростопчина ни у кого ни на миг не вызвали желания обсуждать.
Они были выполнены, поэтому-то в Красноярске не осталось теперь ни одной живой души.
Михаил Строгов, Надя и Николай молча проехали по городским улицам.
Невольно рождалось впечатление внезапной летаргии.
Лишь гулкий стук колес кибитки да цоканье копыт нарушали тишину этого мертвого города.
Михаил Строгов ничем не выдал обуревавших его чувств, но ему пришлось пережить острый приступ ярости против злого рока, который неотступно преследовал его, — ведь надежды его снова оказались обмануты.
— Боже милостивый! — воскликнул Николай.
— В этой пустыне мне нипочем не удастся заработать!
— Друг, — сказала Надя, — вам стоит ехать с нами до Иркутска.
— И впрямь, стоит! — решил Николай.
— Между Удинском и Иркутском телеграф еще действует, и уж там-то… Мы едем, батюшка?
— Подождем до завтра, — ответил Михаил Строгов.
— Ты прав, — согласился Николай.
— Нам ведь через Енисей переезжать, осмотреться надо!..
— Осмотреться! — прошептала Надя, думая о своем слепом спутнике.
Николай услышал ее и повернулся к Михаилу Строгову:
— Извини, батюшка, я и забыл — для тебя что день, что ночь — увы! — одно и то же!
— Не терзайся, дружище, — ответил Михаил Строгов, проведя рукой по глазам.
— С таким проводником, как ты, я еще кое-что могу.
Отдохни несколько часиков.
Пусть и Надя отдохнет.
Завтра снова рассвет!
Долго искать места для отдыха им не пришлось.
Первый же дом, куда они толкнулись, оказался пуст — как и все остальные.
Там лишь ворохами валялись листья.
За неимением лучшего лошади пришлось довольствоваться этой скудной едой.
Запасов провизии в кибитке пока хватало, и каждый взял свою долю.
Затем, преклонив колени перед скромным образком Девы Марии, что висел на стене, освещенный последним пламенем лампы, Николай и девушка уснули; бодрствовал только Михаил Строгов, над которым сон не имел власти.
На другой день, 26 августа, еще до света, вновь запряженная кибитка спускалась через березовый парк к обрывистому берегу Енисея.
Михаил Строгов был весьма озабочен.
Как переправиться через реку, ведь лодки и паром, вероятнее всего, уничтожены — лишь бы приостановить продвижение татар!
Енисей он знал, так как не раз уже пересекал его. Знал, что река очень широка, и в том двойном русле, которое она пробила меж островами, бурлят мощные стремнины.
При обычных обстоятельствах на паромах, специально оборудованных для пассажиров, повозок и лошадей, переправа через Енисей занимает около трех часов, и правого берега они достигают лишь ценой неимоверных усилий.
А как переправиться на другой берег в кибитке при полном отсутствии плавучих средств? «И все же я переберусь!» — твердил Михаил Строгов.
Уже занималась заря, когда кибитка выехала на берег, как раз там, где кончалась одна из главных парковых аллей.
В этом месте берег возвышался на сто футов над уровнем воды. И взгляду открывался широкий обзор.
— Вы видите паром? — спросил Михаил Строгов, лихорадочно водя глазами — явно в силу машинальной привычки, как будто мог что-то увидать.
— Еще только-только светает, брат, — ответила Надя.
— Над рекой густой туман, воды за ним не видно.
— Но я слышу ее рев! — настаивал Михаил Строгов.
И в самом деле, из-под нижних слоев тумана слышалось глухое кипенье сталкивающихся потоков и противотоков.
Речные воды, уровень которых в это время года очень высок, неслись, судя по шуму, стремительно и бурно.
Все трое слушали и ждали, когда же наконец подымется туманная завеса.
Над горизонтом быстро поднималось солнце, и его первые лучи вот-вот должны были рассеять предрассветную мглу.
— Ну как? — спросил Михаил Строгов.
— Туман понемногу редеет, братец, — ответила Надя, — и сквозь него уже пробивается свет.
— А уровня воды, сестрица, еще не видно?
— Еще нет.