— Нет, вы были вправе счесть меня трусом!
— В любом случае, — добавил Альсид Жоливэ, — вы великолепно огрели этого негодяя кнутом по лицу, он долго еще будет носить эту отметину!
— Нет, не долго! — спокойно ответил Михаил Строгов.
Спустя полчаса после отплытия из Лиственичной Альсид Жоливэ и его компаньон были в курсе тех жестоких испытаний, через которые прошли Михаил Строгов и его спутница.
Им оставалось лишь восхищаться силой духа девушки, сравниться с коей могла только ее преданность.
А касательно Михаила Строгова у обоих возникла та же самая мысль, которую высказал в Москве Царь:
«Это настоящий мужчина!»
Плот быстро плыл среди льдин, увлекаемых течением Ангары.
По обеим сторонам реки раскрывалась движущаяся панорама, и в силу оптического обмана казалось, будто на месте остается сам плот, перед которым под разными углами разворачивается галерея живописных картин.
То это были высокие гранитные скалы странных очертаний, то горловина дикого ущелья, откуда изливалась бурная речка; иногда проплывала широкая поляна с дымившейся еще деревней, потом шли густые сосновые боры с рвавшимися наружу яркими языками пламени.
Но если следы татарского присутствия бросались в глаза повсюду, то самих татар пока не было видно, ибо основные их силы сошлись на подступах к Иркутску.
Все это время странники продолжали громко читать свои молитвы, а старый матрос, отталкивая багром слишком близко прижимавшиеся льдины, неизменно удерживал плот посредине стремительного течения Ангары.
Глава 11 МЕЖ ДВУХ БЕРЕГОВ
В восемь часов вечера, как и предвещало мрачневшее небо, всю местность окутала глубокая тьма — в часы новолуния появляться над горизонтом ночное светило не собиралось.
Берегов с середины реки не было видно.
Прибрежные скалы скрывались за тяжелыми, почти застывшими на месте облаками.
Временами с востока долетали порывы ветра, словно испускавшего дух над узкой долиной Ангары.
Планам беженцев темнота могла только способствовать, и очень существенно.
В самом деле, хотя татарские аванпосты и располагались скорее всего по обоим берегам реки, у плота оставались серьезные шансы пройти незамеченным.
Сомнительным казалось и то, что осаждающие захотят перегородить реку выше Иркутска, ведь они уверены, что русские не ждут помощи с юга.
К тому же в ближайшее время такое заграждение может поста вить сама природа, сковав морозом громоздившиеся между берегами льды.
Теперь на плоту царила полная тишина.
С той поры, как он поплыл вниз по реке, странники, продолжая молитвы, перешли на шепот, который не мог достичь берегов.
Вытянувшись на настиле плота, беженцы силуэтами своих тел почти слились с ровной горизонталью вод.
Старый матрос, улегшийся на носу вместе со своими людьми, только отталкивал шестом льдины, а это не создавало шума.
Само движение льдин могло считаться благоприятным обстоятельством, если бы не грозило превратиться в непреодолимое препятствие на пути плота.
И в самом деле, пока тот плыл одиноко по свободной воде, его легко было разглядеть даже сквозь густую тьму, в то время как теперь он сливался с другими движущимися массами разной величины и формы, а грохот сталкивающихся льдин перекрывал любые иные подозрительные звуки.
Все вокруг пронизывал жуткий холод.
Беженцы, не имевшие иного укрытия, кроме нескольких вязанок березовых сучьев, страшно мерзли.
Они жались друг к другу, чтобы хоть как-то согреться. Этой ночью температура должна была упасть до десяти градусов мороза.
Даже слабые порывы ветра, долетавшие сюда через заснеженные вершины восточных гор, больно кусали щеки.
Михаил Строгов и Надя, улегшиеся на корме, безропотно переносили новые страдания.
Альсид Жоливэ и Гарри Блаунт, устроившиеся по соседству, как могли сопротивлялись первым наскокам сибирской зимы.
Никто уже не разговаривал, даже шепотом.
Да и мысли людей целиком занимала сложившаяся ситуация.
В любую минуту могла случиться неожиданность, возникнуть опасность — вплоть до катастрофы, когда им вряд ли удалось бы остаться невредимыми.
Для человека, который рассчитывал вскоре достичь заветной цели, Михаил Строгов казался необычайно спокойным.
Впрочем, присутствие духа даже в самой трудной обстановке никогда не покидало его.
Он уже смутно предвкушал тот миг, когда у него будет наконец возможность подумать о своей матери, о Наде, о себе самом!
И боялся лишь последней и скверной случайности — как бы плот не уткнулся в ледовый затор, не успев доплыть до Иркутска.
Лишь об этом он думал, полный, однако, решимости, если потребуется, пойти на отчаянный шаг.
Надя, после нескольких часов отдыха пришедшая в себя, вновь обрела ту энергию и силу, которую тяжкие страдания могли порой подавить, но ни разу не сломили ее стойкого морального духа.
Ей тоже не давала покоя мысль — когда для Михаила Строгова придет пора решающих действий, ей необходимо быть рядом, показывать ему путь.
Но, по мере того как Иркутск приближался, сознанию ее все четче представал образ отца.
Она видела его в окруженном городе, вдали от тех, кого он так нежно любил, и все же — в чем она не сомневалась — сражающимся против захватчиков со страстью истинного патриота.
Еще несколько часов, и, если небо наконец будет к ним благосклонно, она очутится в его объятьях, передаст последние слова матери, и ничто их больше не разлучит.
А если ссылке Василия Федорова не суждено окончиться, его дочь останется ссыльной вместе с ним.
Затем, по естественному ходу мысли, она вернулась к тому, кому будет обязана встречей, — к своему благородному спутнику, к «брату», который после изгнания татар отправится обратно в Москву и кого она, быть может, никогда больше не увидит!..
Альсид Жоливэ и Гарри Блаунт были оба поглощены одной-единственной мыслью: события принимают крайне драматичный оборот и при умелой подаче их можно воплотить в интереснейший материал.
При этом англичанин думал о читателях «Daily Telegraph», а француз — о читателях кузины Мадлэн, но в глубине души оба переживали необъяснимое волнение.