Жди меня в два часа на Константинопольской.
Я могу оказать тебе большую услугу.
Твоя до гроба Виргиния».
«Что еще от меня нужно этой старой сове? — думал он.
— Бьюсь об заклад, что все это зря.
Только для того, чтобы сказать, что она меня обожает.
Впрочем, надо узнать.
Она упоминает о каком-то важном деле, о большой услуге, — может, это и правда.
А Клотильда придет в четыре.
Стало быть, я должен выпроводить ту не позднее трех.
Дьявольщина, только бы они не встретились!
Беда с этими бабами!»
И тут он невольно вспомнил Мадлену: в сущности, она одна ничем ему не докучает.
Она живет с ним бок о бок и как будто бы очень любит его, но только в часы, отведенные для любви, ибо она строго следит за соблюдением раз установленного порядка и не выносит, когда ее отрывают от дел.
Он медленно шел в свой дом свиданий, мысленно проклиная г-жу Вальтер:
«Если только она мне ничего путного не скажет, я ей устрою веселенькую встречу.
Язык Камброна[34] покажется верхом изящества в сравнении с моим.
Прежде всего я заявлю, что ноги моей больше у нее не будет».
Он вошел в свою квартиру и стал ждать г-жу Вальтер.
Она явилась почти вслед за ним и, увидев его, воскликнула:
— А-а, ты получил мою телеграмму?
Какое счастье!
Он сделал злое лицо.
— Ну да, мне ее принесли в редакцию, как раз когда я собирался идти в парламент.
Что тебе еще от меня нужно?
Она подняла вуаль, чтобы поцеловать его, и с видом побитой собаки подошла к нему.
— Как ты жесток со мной… Ты так грубо со мной разговариваешь… Что я тебе сделала?
Ты не можешь себе представить, как ты меня огорчаешь!
— Опять сначала? — проворчал он.
Госпожа Вальтер стояла подле него и ждала улыбки, жеста, чтобы кинуться к нему в объятия.
— Вот как ты со мной обращаешься, — тихо заговорила она. — Тогда незачем было и обольщать меня, надо было оставить меня такой, какою я была до этого — счастливой и чистой.
Помнишь, что ты говорил мне в церкви и как ты силой заставил меня войти в этот дом?
А теперь ты как со мной разговариваешь! И как встречаешь!
Боже мой, боже мой, что ты со мной делаешь!
Он в бешенстве топнул ногой:
— Довольно!
К черту!
Ты не можешь пробыть со мной ни одной минуты, чтобы не завести этой песни.
Право, можно подумать, что я тебя взял, когда тебе было двенадцать лет, и что ты была невинна, как ангел.
Нет, дорогая моя, давай восстановим истину: я малолетних не совращал.
Ты отдалась мне в сознательном возрасте.
Я очень тебе благодарен, крайне признателен, но до конца дней быть привязанным к твоей юбке — на это я не согласен.
У тебя есть муж, а у меня жена.
Мы не свободны — ни ты, ни я.
Мы позволили себе эту прихоть, никто про это не узнал — и дело с концом.
— О, как ты груб! Как ты циничен и мерзок!
Да, я не была молодой девушкой, но я никогда никого не любила, никогда не изменяла…
Он перебил ее:
— Знаю, ты мне двадцать раз об этом говорила.
Но у тебя двое детей… стало быть, не я лишил тебя невинности.