— Водрек был очень богат?
— Да, очень богат.
— Ты не знаешь примерно, сколько у него может быть?
— Точно не знаю.
Один или два миллиона, что-то в этом роде.
Больше он ни о чем ее не расспрашивал.
Мадлена потушила свечу. Они молча лежали рядом, в полной темноте, задумчивые и возбужденные.
Сон у Дю Руа уже прошел.
Семьдесят тысяч франков, о которых толковала г-жа Вальтер, потеряли для него теперь всякое значение.
Вдруг ему показалось, что Мадлена плачет.
Чтобы убедиться в этом, он окликнул ее:
— Ты спишь?
— Нет.
Голос у нее дрожал от слез.
— Я забыл тебе сказать, что твой министр провел нас за нос.
— Как так?
Он обстоятельно, со всеми подробностями начал рассказывать ей о замыслах Вальтера и Лароша.
— Откуда ты это знаешь? — когда он кончил, спросила Мадлена.
— Об этом позволь мне умолчать, — ответил Жорж.
— У тебя свои источники информации, и я тебя о них не расспрашиваю.
У меня — свои, и я бы хотел держать их в тайне.
Но за достоверность этих сведений я ручаюсь головой.
— Да, это возможно, — прошептала она.
— Я подозревала, что они что-то затевают помимо нас.
Жоржу не спалось; он придвинулся к жене и тихонько поцеловал ее в ухо.
Она резко оттолкнула его:
— Прошу тебя, оставь меня в покое!
Мне не до баловства.
Он покорно повернулся к стене, закрыл глаза и, наконец, заснул.
VI
Церковь была обтянута черным, огромный, увенчанный короной щит над дверями возвещал прохожим, что хоронят дворянина.
Похоронный обряд только что кончился, и присутствующие расходились, дефилируя перед гробом и перед племянником графа де Водрека; тот раскланивался и пожимал всем руки.
Жорж и Мадлена вместе пошли домой. Они были озабочены чем-то и хранили молчание.
— Однако это очень странно! — как бы рассуждая сам с собой, заметил Жорж.
— Что именно, друг мой? — отозвалась Мадлена.
— То, что Водрек ничего нам не оставил.
Мадлена внезапно покраснела, — казалось, будто розовая вуаль, поднимаясь от шеи к лицу, закрывала белую ее кожу.
— А почему, собственно, он должен был нам что-нибудь оставить? — сказала она.
— У него не было для этого никаких оснований.
И, помолчав, прибавила:
— Очень может быть, что завещание хранится у какого-нибудь нотариуса.
Мы еще ничего не знаем.
— Да, вероятно, — подумав, согласился Жорж, — в конце концов, он был нашим лучшим другом, твоим и моим.
Обедал у нас два раза в неделю, приходил в любой час. Чувствовал себя у нас как дома, совсем как дома.
Тебя он любил, как родной отец, семьи у него не было: ни детей, ни братьев, ни сестер — никого, кроме племянника, да и племянник-то не родной.
Да, наверно, есть завещание.
На что-нибудь крупное я не рассчитываю, но что-то должен же он был подарить нам на память в доказательство того, что он подумал о нас, что он нас любил и понимал, как мы к нему привязаны.
Какого-нибудь знака дружбы мы, во всяком случае, вправе от него ждать.
— В самом деле, очень возможно, что он оставил завещание, — с задумчивым и безучастным видом заметила она.
Дома слуга подал Мадлене письмо.