Мадлена тоже смотрела в его прозрачные глаза, смотрела пристальным, сосредоточенным и странным взглядом — как бы для того, чтобы прочитать в них что-то, заглянуть в темную область человеческого сознания, в которую никому не дано проникнуть и которая приоткрывается лишь на минуту, в те краткие мгновения, когда мы рассеянны, не держим себя в руках, не следим за собой, в мгновения, приподнимающие завесу над тайниками души.
— Все же мне думается, что… — медленно, с расстановкой заговорила она, — что по меньшей мере столь же странным показалось бы, если б такое колоссальное наследство было оставлено… тебе.
— Это почему же? — резко спросил он.
— Потому что… — Она запнулась, но сейчас же нашлась: — Потому что ты для него только мой муж… потому что, в сущности, он очень мало знал тебя… потому что я его старый друг… я, а не ты… потому что и первое завещание, составленное еще при жизни Форестье, было в мою пользу.
Жорж большими шагами ходил по комнате.
— Ты должна отказаться от наследства, — заявил он.
— Хорошо, — равнодушно сказала она, — но тогда нечего ждать субботы, мы можем сейчас же известить Ламанера.
Он остановился перед ней. И снова они несколько мгновений смотрели друг на друга в упор, каждый силился разгадать тайну, заключенную в сердце другого, докопаться до корней его мысли, в глазах у каждого стоял жгучий и немой вопрос, пытавшийся обнажить совесть другого.
Это была сокровенная борьба двух существ, которые, живя бок о бок, остаются чужими, ибо хотя они вечно подозревают, выслеживают, подстерегают друг друга, но илистое дно души одного из них оказывается недоступным для другого.
— Послушай, признайся, что ты была любовницей Водрека, — не повышая голоса, неожиданно бросил он ей в лицо.
Она пожала плечами.
— Ты говоришь глупости… Водрек был очень привязан ко мне, очень… но больше ничего… никогда…
Он топнул ногой.
— Ты лжешь.
Этого не может быть!
— И все же это так, — спокойно возразила она.
Он опять зашагал по комнате и снова остановился.
— Ну так объясни, почему он все свое состояние оставил именно тебе…
— Очень просто, — с бесстрастным видом, небрежно процедила Мадлена.
— Ты же сам говорил, что, кроме нас, вернее кроме меня, друзей у него не было, — меня он знал еще ребенком.
Моя мать была компаньонкой у его родственников.
У нас он бывал постоянно, и так как прямых наследников у него нет, то он и подумал обо мне.
Что он меня немножко любил, это возможно.
Но кого из женщин не любили такой любовью?
Быть может, эта его тайная, тщательно скрываемая любовь и подсказала ему мое имя, когда он взялся за перо, чтобы выразить свою последнюю волю, — что ж тут такого?
Каждый понедельник он приносил мне цветы.
Тебя это нисколько не удивляло, а ведь тебе-то он не приносил цветов, правда?
Теперь он по той же самой причине отказывает мне свое состояние, да ему и некому его оставить.
Напротив, было бы очень странно, если б он оставил его тебе.
С какой стати?
Что ты для него?
Тон у нее был до того естественный и спокойный, что Жорж поколебался.
— Все равно, — сказал он, — при таких условиях мы не должны принимать наследство.
Это может нам очень повредить.
Пойдут пересуды, все станут надо мной смеяться, трепать мое имя.
Сослуживцы и так уже завидуют мне, и чуть что — мне от них не поздоровится.
Я больше чем кто-либо другой должен беречь свою честь, свою репутацию.
Я не могу допустить, чтобы моя жена принимала подобный дар от человека, которого злые языки и так уже называли ее любовником.
Форестье, быть может, и примирился бы с этим, а я нет.
— Хорошо, мой друг, — кротко сказала Мадлена, — одним миллионом будет у нас меньше, только и всего.
Жорж все время шагал из угла в угол и размышлял вслух; не обращаясь непосредственно к жене, он тем не менее говорил исключительно для нее:
— Да, одним миллионом!..
Хотя бы и так… Что же делать… Составляя таким образом свое завещание, он, очевидно, не сознавал, что это с его стороны чудовищная бестактность, нарушение всех приличий.
Он не предвидел, в какое ложное и смешное положение он меня ставит… Все дело в оттенках… Оставь он мне половину — и все было бы в порядке.
Он сел, положил ногу на ногу и, как это с ним бывало в минуту досады, волнения или мрачного раздумья, начал нервно крутить усы.
Мадлена взяла вышивание, которым она изредка занималась, и, разбирая мотки, сказала:
— Мое дело сторона.
Решать должен ты.
Он долго не отвечал ей, потом неуверенно заговорил:
— Люди никогда не поймут, почему Водрек сделал тебя своей единственной наследницей и почему я на это пошел.