— Во-первых, он не фат.
— Очень может быть. Но он глуп. Его разорили карты и изнурили кутежи.
Нечего сказать, хорошенькая партия для такой молодой, красивой и умной девушки, как вы!
— Что вы против него имеете? — улыбаясь, спросила она.
— Я? Ничего.
— Нет, да.
Но он совсем не такой, каким вы его рисуете.
— Оставьте, пожалуйста.
Дурак и интриган.
Она перестала смотреть на воду и чуть повернула голову.
— Послушайте, что с вами?
— Я… я… я вас ревную, — произнес он таким тоном, как будто у него вырвали из сердца тайну.
Это признание не очень удивило ее.
— Вы?
— Да, я!
— Вот так так! Это почему же?
— Потому что я люблю вас, и вы, негодница, сами это прекрасно знаете.
— Вы с ума сошли, Милый друг! — строго сказала она.
— Я сам знаю, что я сошел с ума, — возразил он.
— Смею ли я говорить с вами об этом, я, женатый человек, с вами, молодой девушкой!
Я больше чем сумасшедший, я преступник, подлец, в сущности говоря.
У меня нет никакой надежды, и от одной этой мысли я теряю рассудок.
И когда при мне говорят, что вы собираетесь замуж, я прихожу в такую ярость, что, кажется, убил бы кого-нибудь.
Вы должны простить меня, Сюзанна!
Он замолчал.
Рыбам перестали бросать мякиш, и они, точно английские солдаты[35], вытянувшись в неподвижную и почти ровную шеренгу, рассматривали склоненные лица людей, но люди уже не занимались ими.
— Жаль, что вы женаты, — полушутя-полусерьезно заметила девушка.
— Но что же делать?
Этому не поможешь.
Все кончено!
Он живо обернулся и, нагнувшись к самому ее лицу, спросил:
— Будь я свободен, вы бы вышли за меня замуж?
— Да, Милый друг, я вышла бы за вас замуж: вы мне нравитесь больше всех, — искренне ответила она.
— Благодарю… благодарю… — прошептал он. — Молю вас об одном: не давайте никому слова. Подождите еще немного. Умоляю вас!
Обещаете?
— Обещаю, — слегка смущенно, не понимая, для чего это ему нужно, проговорила она.
Дю Руа бросил в воду весь хлеб, который у него еще оставался, и, не простившись, убежал с таким видом, словно он окончательно потерял голову.
Так как ничьи пальцы не разминали этот комок мякиша, то он не пошел ко дну, и рыбы, все до одной, жадно набросились на него, — хищные их пасти рвали его на куски.
Они утащили его на другой конец бассейна и стали кружиться над ним, образуя теперь некую движущуюся гроздь, нечто напоминающее одушевленный вертящийся цветок, живой цветок, брошенный в воду венчиком вниз.
Сюзанна, взволнованная, изумленная, встала и медленно пошла в комнаты.
Журналиста уже не было.
Он вернулся домой очень спокойный и обратился к Мадлене, которая в это время писала письма:
— Ты пойдешь в пятницу обедать к Вальтерам?
Я пойду.
— Нет, — неуверенно ответила она.
— Мне что-то нездоровится.
Я лучше посижу дома.
— Как хочешь. Никто тебя не неволит, — сказал он, взял шляпу и сейчас же ушел.
Он давно уже ходил за ней по пятам, следил, подсматривал, знал каждый ее шаг.
Наконец долгожданный час настал.