Не обращая внимания на швейцара, который, впрочем, даже не взглянул на них, они стали подниматься по лестнице.
Один агент остался сторожить у подъезда.
На третьем этаже четверо мужчин остановились. Дю Руа приник ухом к двери, потом заглянул в замочную скважину.
Но ничего не было ни видно, ни слышно.
Тогда он позвонил.
— Стойте здесь и будьте наготове, — сказал своим агентам комиссар.
Через две-три минуты Жорж снова несколько раз подряд нажал кнопку звонка.
В квартире началось какое-то движение, послышались легкие шаги.
Кто-то шел на разведки.
Журналист согнутым пальцем громко постучал в дверь.
— Кто там? — спросили из-за двери; этот была женщина, по-видимому пытавшаяся изменить голос.
— Именем закона — отворите, — сказал блюститель порядка.
— Кто вы такой? — повторил тот же голос.
— Полицейский комиссар.
Отворите, или я прикажу выломать дверь.
— Что вам нужно?
— Это я, — сказал Дю Руа.
— Теперь вы от нас не уйдете.
Шлепанье босых ног стало удаляться, но через несколько секунд снова послышалось за дверью.
— Если не откроете, мы выломаем дверь, — сказал Жорж.
Он сжимал медную ручку и надавливал плечом на дверь.
Ответа все не было; тогда он изо всех сил и с такой яростью толкнул дверь, что старый замок этой меблированной квартиры не выдержал.
Вырванные винты отлетели, и Дю Руа чуть не упал на Мадлену, — та со свечой в руке стояла в передней, босая, с распущенными волосами, в одной сорочке и нижней юбке.
— Это она, мы их накрыли! — крикнул он и бросился в комнаты.
Комиссар, сняв шляпу, последовал за ним. Мадлена с растерянным видом шла сзади и освещала им путь.
В столовой на неубранном столе бросались в глаза остатки обеда: бутылки из-под шампанского, початая миска с паштетом, остов курицы и недоеденные куски хлеба.
На буфете на двух тарелках высились груды раковин от устриц.
В спальне царил разгром.
На спинке стула висело женское платье, ручку кресла оседлали брюки.
Четыре ботинка, два больших и два маленьких, валялись на боку возле кровати.
Кто бы ни проспал ночь в этой типичной спальне меблированного дома с ее заурядной обстановкой, кто бы ни провел всего один день или целых полгода в этом общедоступном жилище, где стоял омерзительный приторный смрад гостиницы, смрад, исходивший от стульев, стен, тюфяков, занавесок, — все оставляли здесь свой особый запах, и этот запах человеческого тела, смешавшись с запахом прежних постояльцев, в конце концов превратился в какое-то странное, сладковатое и нестерпимое зловоние, пропитывающее любое из подобных учреждений.
Камин загромождали тарелка с пирожными, бутылка шартреза и две недопитые рюмки.
Фигурку бронзовых часов прикрывал цилиндр.
Комиссар живо обернулся и в упор посмотрел на Мадлену.
— Вы и есть госпожа Клер-Мадлена Дю Руа, законная супруга присутствующего здесь публициста, господина Проспера-Жоржа Дю Руа?
— Да, — отчетливо, хотя и сдавленным голосом произнесла Мадлена.
— Что вы здесь делаете?
Она не ответила.
— Что вы здесь делаете? — повторил полицейский чин.
— Вы не у себя дома, а в меблированных комнатах, и при этом почти раздеты.
Зачем вы сюда пришли?
Он ждал ответа.
Но Мадлена хранила упорное молчание.
— Раз вы не сознаетесь, то мне придется выяснить это самому, — сказал комиссар.
На кровати сквозь одеяло проступали очертания человеческого тела.
Комиссар подошел. — Милостивый государь! — окликнул он.
Лежавший в постели человек не пошевелился.
Повидимому, он лежал лицом к стене, спрятав голову под подушку.
Полицейский чин, дотронувшись до того, что должно было быть плечом, заявил:
— Милостивый государь! Прошу вас, не вынуждайте меня прибегать к насилию.