Но закутанное тело лежало неподвижно, как мертвое.
Тогда Дю Руа подскочил к кровати, сдернул одеяло, сбросил подушки и увидел мертвенно-бледное лицо Ларош-Матье.
Он нагнулся к нему и, содрогаясь от желания схватить его за горло и задушить, проскрежетал:
— Имейте, по крайней мере, смелость сознаться в собственной низости.
— Кто вы? — спросил блюститель порядка.
Оторопелый любовник молчал.
— Я, полицейский комиссар, требую, чтобы вы назвали себя.
— Да отвечайте же, трус, иначе я сам скажу, кто вы такой! — трясясь от бешенства, крикнул Дю Руа.
— Господин комиссар! — пробормотал лежавший в постели человек. — Не позволяйте этому субъекту оскорблять меня.
С кем я имею дело: с вами или с ним?
Кому я должен отвечать: вам или ему?
У него, видимо, пересохло в горле.
— Мне, только мне, — сказал полицейский чин.
— Я вас спрашиваю: кто вы такой?
Любовник молчал.
Натянув одеяло до подбородка, он растерянно оглядывался по сторонам.
Его маленькие закрученные усики казались совершенно черными на помертвелом лице.
— Так вы не желаете отвечать? — продолжал комиссар.
— Тогда я вынужден буду арестовать вас.
Во всяком случае, вставайте.
Я вас допрошу, когда вы оденетесь.
Тело задвигалось в постели, губы прошептали:
— Но я не могу встать при вас.
— Почему? — спросил блюститель порядка.
— Потому что… потому что… я совсем голый, — запинаясь, ответил тот.
Дю Руа усмехнулся и, подняв с полу сорочку, швырнул ее на кровать.
— Ничего!.. Поднимайтесь!.. — крикнул он.
— Если вы могли раздеваться при моей жене, то одеться при мне — это уж вам ничего не стоит.
Дю Руа повернулся спиной и отошел к камину.
Мадлена оправилась от смущения: она понимала, что все погибло, и готова была на любую, самую резкую выходку.
Лицо ее приняло вызывающее выражение, глаза сверкали дерзким огнем. Скомкав клочок бумаги, она, точно для приема гостей, зажгла все десять свечей в аляповатых канделябрах, стоявших по краям камина.
Затем прислонилась к его мраморной доске и, протянув босую ногу к догоравшему пламени, отчего сзади у нее приподнялась юбка, которая едва держалась на ней, достала из розовой коробочки папиросу и закурила.
Комиссар, в ожидании, пока ее соучастник встанет с постели, снова подошел к ней.
— Часто вы этим занимаетесь, милостивый государь? — с заносчивым видом спросила она.
— Стараюсь как можно реже, сударыня, — вполне серьезно ответил он.
Она презрительно усмехнулась:
— Очень рада за вас, занятое не из почтенных.
Она делала вид, что не замечает своего мужа.
Лежавший в постели господин тем временем одевался.
Он натянул брюки, надел ботинки и, напяливая жилет, подошел к ним.
Полицейский чин обратился к нему:
— Теперь, милостивый государь, вы скажете мне, кто вы такой?
Тот не ответил. — В таком случае я вынужден арестовать вас, — сказал комиссар.
— Не трогайте меня! — неожиданно завопил господин.
— Моя личность неприкосновенна.
Дю Руа подлетел к нему с таким видом, точно хотел сбить его с ног. — Вас застали с поличным… с поличным… — прошипел он.
— Я могу вас арестовать при желании… да, могу.
— И срывающимся от волнения голосом выкрикнул: — Это Ларош-Матье, министр иностранных дел!
Полицейский комиссар попятился от неожиданности.
— В самом деле, милостивый государь, скажете вы мне наконец, кто вы такой? — растерянно пробормотал он.