Еще не было девяти, когда он вошел в освеженный утреннею поливкой парк Монсо.
Он сел на скамейку и снова отдался своим мечтам.
Поодаль ходил взад и вперед весьма элегантный молодой человек, по всей вероятности, поджидавший женщину.
И она наконец появилась, в шляпе с опущенною вуалью, торопливым шагом подошла к нему, обменялась с ним быстрым рукопожатием, потом взяла его под руку, и они удалились.
Нестерпимая жажда любви охватила Дюруа, — жажда благоуханных, изысканных, утонченных любовных переживаний.
Он встал и двинулся дальше, думая о Форестье.
Вот кому повезло!
Он подошел к подъезду в тот самый момент, когда его приятель выходил из дому.
— А, это ты? Так рано?
Что у тебя такое?
Дюруа, смущенный тем, что встретил его уже на улице, стал мямлить:
— Да вот… да вот… Ничего у меня не выходит со статьей, со статьей об Алжире, — помнишь, которую мне заказал господин Вальтер?
Это не удивительно, ведь я никогда не писал.
Здесь тоже нужна сноровка, как и во всяком деле.
Я скоро набью себе руку, в этом я не сомневаюсь, но я не знаю, с чего начать, как приступить.
Мыслей у меня много, сколько угодно, а выразить их мне не удается.
Он смешался и умолк. Форестье, лукаво улыбаясь, смотрел на него.
— Это мне знакомо.
— Да, через это, я думаю, все должны пройти, — подхватил Дюруа.
— Так вот, я к тебе с просьбой… С просьбой помочь моему горю… Ты мне это в десять минут поставишь на рельсы, покажешь, с какой стороны за это браться.
Это был бы для меня великолепный урок стилистики, а одному мне не справиться.
Форестье по-прежнему весело улыбался. Он хлопнул своего старого товарища по плечу и сказал:
— Ступай к моей жене, она это сделает не хуже меня.
Я ее поднатаскал.
У меня утро занято, а то бы я с удовольствием тебе помог.
Дюруа внезапно оробел; он колебался, он не знал, как быть.
— Но не могу же я явиться к ней в такой ранний час.
— Отлично можешь. Она уже встала.
Сидит у меня в кабинете и приводит в порядок мои заметки.
Дюруа все еще не решался войти в дом.
— Нет… это невозможно…
Форестье взял его за плечи и, повернув, толкнул к двери.
— Да иди же, чудак, говорят тебе, иди!
Я не намерен лезть на четвертый этаж, вести тебя к ней и излагать твою просьбу.
Наконец Дюруа набрался смелости.
— Ну, спасибо, я пойду.
Скажу, что ты силой, буквально силой заставил меня обратиться к ней.
— Да, да.
Она тебя не съест, будь спокоен.
Главное, не забудь: ровно в три часа.
— Нет, нет, не забуду.
Форестье с деловым видом зашагал по улице, а Дюруа, обеспокоенный тем, как его примут, стал медленно, ступенька за ступенькой, подниматься на четвертый этаж, думая о том, с чего начать разговор.
Дверь отворил слуга. На нем был синий фартук, в руке он держал половую щетку.
— Господина Форестье нет дома, — не дожидаясь вопроса, объявил он.
— Спросите госпожу Форестье, может ли она меня принять, — настаивал Дюруа, — скажите, что меня направил к ней ее муж, которого я встретил сейчас на улице.
Он стал ждать ответа. Слуга вернулся и, отворив дверь направо, сказал:
— Госпожа Форестье ждет вас.
Она сидела в кресле за письменным столом, в небольшой комнате, стены которой были сплошь закрыты книгами, аккуратно расставленными на полках черного дерева.
Корешки всех цветов — красные, желтые, зеленые, лиловые, голубые — скрашивали и оживляли однообразные шеренги томов.
Улыбаясь своей обычной улыбкой, г-жа Форестье обернулась и протянула ему руку, которую он мог рассмотреть чуть не до плеча, — так широк был рукав ее белого, отделанного кружевами пеньюара.