Г-жа Форестье на мгновение как будто смутилась, а затем, хотя легкая краска все еще приливала у нее от шеи к лицу, обычным своим голосом проговорила:
— Входите же, дорогой друг, входите!
Позвольте вам представить старого товарища Шарля, господина Дюруа, будущего журналиста.
— И уже другим тоном: — Лучший и самый близкий наш друг — граф де Водрек.
Мужчины раскланялись, посмотрели друг на друга в упор, и Дюруа сейчас же начал прощаться.
Его не удерживали.
Бормоча слова благодарности, он пожал г-же Форестье руку, еще раз поклонился гостю, хранившему равнодушный и чопорный вид светского человека, и вышел сконфуженный, точно сделал какой-то досадный промах.
На улице ему почему-то стало грустно, тоскливо, не по себе.
Он шел наугад, стараясь постичь, откуда взялась эта внезапная смутная тоска.
Он не находил ей объяснения, но в памяти его все время вставало строгое лицо графа де Водрека, уже немолодого, седоволосого, с надменным и спокойным взглядом очень богатого, знающего себе цену господина.
Наконец он понял, что именно появление этого незнакомца, нарушившего милую беседу с г-жой Форестье, с которой он уже чувствовал себя так просто, и породило в нем то ощущение холода и безнадежности, какое порой вызывает в нас чужое горе, кем-нибудь невзначай оброненное слово, любой пустяк.
И еще показалось ему, что этот человек тоже почему-то был неприятно удивлен, встретив его у г-жи Форестье.
До трех часов ему нечего было делать, а еще не пробило двенадцати.
В кармане у него оставалось шесть с половиной франков, и он отправился завтракать к Дювалю[3].
Затем побродил по бульварам и ровно в три часа поднялся по парадной лестнице в редакцию «Французской жизни».
Рассыльные, скрестив руки, в ожидании поручений сидели на скамейке, а за конторкой, похожей на кафедру, разбирал только что полученную почту швейцар.
Эта безупречная мизансцена должна была производить впечатление на посетителей.
Служащие держали себя с достоинством, с шиком, как подобает держать себя в прихожей влиятельной газеты, каждый из них поражал входящего величественностью своей осанки и позы.
— Можно видеть господина Вальтера? — спросил Дюруа.
— У господина издателя совещание, — ответил швейцар.
— Будьте любезны подождать. И указал на переполненную приемную.
Тут были важные, сановитые господа, увешанные орденами, и бедно одетые люди в застегнутых доверху сюртуках, тщательно закрывавших сорочку и усеянных пятнами, которые своими очертаниями напоминали материки и моря на географических картах.
Среди ожидающих находились три дамы.
Одна из них, хорошенькая, улыбающаяся, нарядная, имела вид кокотки. В ее соседке, женщине с морщинистым трагическим лицом, одетой скромно, хотя и столь же нарядно, было что-то от бывшей актрисы, что-то искусственное, изжитое, пахнувшее прогорклой любовью, поддельной, линялою молодостью.
Третья женщина, носившая траур, в позе неутешной вдовы сидела в углу.
Дюруа решил, что она явилась просить пособия.
Прием все еще не начинался, хотя прошло больше двадцати минут.
Дюруа вдруг осенило, и он опять подошел к швейцару.
— Господин Вальтер назначил мне прийти в три часа, — сказал он.
— Посмотрите на всякий случай, нет ли тут моего друга Форестье.
Его сейчас же провели по длинному коридору в большой зал, где четыре господина что-то писали, расположившись за широким зеленым столом.
Форестье, стоя у камина, курил папиросу и играл в бильбоке.
Играл он отлично и каждый раз насаживал громадный шар из желтого букса на маленький деревянный гвоздик.
— Двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять, — считал он.
— Двадцать шесть, — сказал Дюруа.
Форестье, не прерывая размеренных взмахов руки, взглянул на него.
— А, это ты?
Вчера я выбил пятьдесят семь подряд.
После Сен-Потена я здесь самый сильный игрок.
Ты видел патрона?
Нет ничего уморительнее этой старой крысы Норбера, когда он играет в бильбоке.
Он так разевает рот, словно хочет проглотить шар.
Один из сотрудников обратился к нему:
— Слушай, Форестье, я знаю, где продается великолепное бильбоке черного дерева. Говорят, оно принадлежало испанской королеве.
Просят шестьдесят франков.
Это недорого.
— Где это? — спросил Форестье.
Промахнувшись на тридцать седьмом ударе, он открыл шкаф, и в этом шкафу Дюруа увидел штук двадцать изумительных бильбоке, перенумерованных, расставленных в строгом порядке, словно диковинные безделушки в какой-нибудь коллекции.
Форестье поставил свое бильбоке на место и еще раз спросил:
— Где же обретается эта драгоценность?