Право, это были счастливые годы.
Как жаль, что он не остался в пустыне!
Но он полагал, что здесь ему будет лучше.
А вышло… Вышло черт знает что!
Точно желая убедиться, как сухо у него во рту, он, слегка прищелкнув, провел языком по небу.
Толпа скользила вокруг него, истомленная, вялая, а он, задевая встречных плечом и насвистывая веселые песенки, думал все о том же: «Скоты! И ведь у каждого из этих болванов водятся деньги!
«Мужчины, которых он толкал, огрызались, женщины бросали ему вслед:
«Нахал!»
Он прошел мимо Водевиля и остановился против Американского кафе, подумывая, не выпить ли ему пива, — до того мучила его жажда.
Но прежде чем на это решиться, он взглянул на уличные часы с освещенным циферблатом.
Было четверть десятого.
Он знал себя: как только перед ним поставят кружку с пивом, он мигом осушит ее до дна.
А что он будет делать до одиннадцати?
«Пройдусь до церкви Мадлен, — сказал он себе, — и не спеша двинусь обратно».
На углу площади Оперы он столкнулся с толстым молодым человеком, которого он где-то как будто видел.
Он пошел за ним, роясь в своих воспоминаниях и повторяя вполголоса:
— Черт возьми, где же я встречался с этим субъектом?
Тщетно напрягал он мысль, как вдруг память его сотворила чудо, и этот же самый человек предстал перед ним менее толстым, более юным, одетым в гусарский мундир.
— Да ведь это Форестье! — вскрикнул Дюруа и, догнав его, хлопнул по плечу.
Тот обернулся, посмотрел на него и спросил?
— Что вам угодно, сударь?
Дюруа засмеялся:
— Не узнаешь?
— Нет.
— Жорж Дюруа, из шестого гусарского.
Форестье протянул ему обе руки:
— А, дружище!
Как поживаешь?
— Превосходно, а ты?
— Я, брат, так себе.
Вообрази, грудь у меня стала точно из папье-маше, и кашляю я шесть месяцев в году, — все это последствия бронхита, который я схватил четыре года назад в Буживале, как только вернулся во Францию.
— Вот оно что! А вид у тебя здоровый. Форестье, взяв старого товарища под руку, заговорил о своей болезни, о диагнозах и советах врачей, о том, как трудно ему, такому занятому, следовать их указаниям.
Ему предписано провести зиму на юге, но разве это возможно?
Он женат, он журналист, он занимает прекрасное положение.
— Я заведую отделом политики во «Французской жизни», помещаю в
«Спасении» отчеты о заседаниях сената и время от времени даю литературную хронику в «Планету».
Как видишь, я стал на ноги.
Дюруа с удивлением смотрел на него.
Форестье сильно изменился, стал вполне зрелым человеком.
Походка, манера держаться, костюм, брюшко — все обличало в нем преуспевающего, самоуверенного господина, любящего плотно покушать.
А прежде это был худой, тонкий и стройный юноша, ветрогон, забияка, непоседа, горлан.
За три года Париж сделал из него совсем другого человека — степенного, тучного, с сединой на висках, хотя ему было не больше двадцати семи лет.
— Ты куда направляешься? — спросил Форестье.
— Никуда, — ответил Дюруа, — просто гуляю перед сном.
— Что ж, может, проводишь меня в редакцию «Французской жизни»? Мне только просмотреть корректуру, а потом мы где-нибудь выпьем по кружке пива.
— Идет.
И с той непринужденностью, которая так легко дается бывшим одноклассникам и однополчанам, они пошли под руку.
— Что поделываешь? — спросил Форестье.
Дюруа пожал плечами:
— По правде сказать, околеваю с голоду.