На днях был такой случай: я, старая песочница Норбер и новоявленный Дон Кихот — Риваль сидим, понимаете ли, у него в кабинете, и вдруг входит наш управляющий Монтлен с известным всему Парижу сафьяновым портфелем под мышкой.
Вальтер воззрился на него и спрашивает:
«Что нового?», Монтлен простодушно отвечает:
«Я только что уплатил долг за бумагу — шестнадцать тысяч франков».
Патрон подскочил на месте от ужаса.
«Что вы сказали?» —
«Я уплатил господину Прива». —
«Вы с ума сошли!» —
«Почему?» —
«Почему… почему… почему…» Вальтер снял очки, протер стекла, улыбнулся той плутоватой улыбкой, которая раздвигает его толстые щеки, когда он собирается сказать что-нибудь ядовитое или остроумное, и насмешливым, не допускающим возражений тоном сказал:
«Почему?
Потому что на этом деле мы могли получить скидку в четыре, а то и в пять тысяч франков».
Монтлен удивился:
«Да как же, господин Вальтер, ведь счета были в порядке, я их проверял, а вы принимали…» Тут патрон, на этот раз уже серьезно, заметил:
«Нельзя быть таким простаком.
Запомните, господин Монтлен, что сперва надо накапливать долги, а потом заключать полюбовные сделки».
— Вскинув голову, Сен-Потен с видом знатока добавил: — Ну что?
Разве это не Бальзак?
Дюруа хотя и не читал Бальзака, тем не менее уверенно подтвердил:
— Да, черт возьми!
Госпожу Вальтер репортер назвал жирной индюшкой, Норбера де Варена — старым неудачником, Риваля — бледной копией Фервака[4].
Затем снова заговорил о Форестье.
— Этому просто повезло с женитьбой — только и всего.
— А что, в сущности, представляет собой его жена?
— О, это бестия, тонкая штучка! — потирая руки, ответил Сен-Потен.
— Любовница мышиного жеребчика Водрека, графа де Водрека, — это он дал ей приданое и выдал замуж…
Дюруа вдруг ощутил озноб, какую-то нервную дрожь, ему хотелось выругать этого болтуна, закатить ему пощечину.
Но он лишь остановил его вопросом:
— Сен-Потен — это ваша настоящая фамилия?
— Нет, меня зовут Тома, — с наивным видом ответил тот.
— Сен-Потеном[5] меня окрестили в редакции.
— Сейчас, наверно, уже много времени, — заплатив за напитки, сказал Дюруа, — а ведь нам еще предстоит посетить двух важных особ.
Сен-Потен расхохотался.
— Сразу видно, что вы человек неискушенный!
Значит, вы полагаете, что я в самом деле пойду спрашивать у индуса и китайца, что они думают об Англии?
Да я лучше их знаю, что они должны думать, чтобы угодить читателям «Французской жизни».
Я проинтервьюировал на своем веку пятьсот таких китайцев, персов, индусов, чилийцев, японцев.
По-моему, все они говорят одно и то же.
Следовательно, я должен взять свою статью о последнем из наших гостей и переписать ее слово в слово.
Придется только изменить заголовок, имя, титул, возраст, состав свиты.
Вот тут надо держать ухо востро, не то «Фигаро» и «Голуа» живо уличат во вранье.
Но у швейцаров «Бристоля» и «Континенталя» я в пять минут получу об этом самые точные сведения.
Мы пройдем туда пешком и дорогой выкурим по сигаре.
А с редакции стребуем пять франков разъездных.
Вот, дорогой мой, как поступают люди практичные.
— При таких условиях быть репортером как будто бы выгодно? — спросил Дюруа.
— Да, но выгоднее всего хроника, это — замаскированная реклама, — с загадочным видом ответил Сен-Потен.
Они встали и пошли бульваром по направлению к церкви Мадлен.
— Знаете что, — вдруг сказал Сен-Потен, — если у вас есть какие-нибудь дела, то я вас не держу.
Пожав ему руку, Дюруа удалился.