Приходили и другие люди, надутые, важные, все в одинаковых цилиндрах с плоскими полями, — видимо, они считали, что один этот фасон шляпы уже отличает их от простых смертных.
Наконец появился Форестье под руку с самодовольным и развязным господином средних лет, в черном фраке и белом галстуке, очень смуглым, высоким, худым, с торчащими вверх кончиками усов.
— Всего наилучшего, уважаемый мэтр, — сказал Форестье.
Господин пожал ему руку.
— До свиданья, дорогой мой. Он сунул тросточку под мышку и, посвистывая, стал спускаться по лестнице.
— Кто это? — спросил Дюруа.
— Жак Риваль, — знаешь, этот известный фельетонист и дуэлист?
Он просматривал корректуру.
Гарен, Монтель и он — лучшие парижские журналисты: самые остроумные и злободневные фельетоны принадлежат им.
Риваль дает нам два фельетона в неделю и получает тридцать тысяч франков в год.
Они вышли. Навстречу им, отдуваясь, поднимался по лестнице небольшого роста человек, грузный, лохматый и неопрятный.
Форестье низко поклонился ему.
— Норбер де Варен, поэт, автор «Угасших светил», тоже в большой цене, — пояснил он.
— Ему платят триста франков за рассказ, а в самом длинном его рассказе не будет и двухсот строк.
Слушай, зайдем в Неаполитанское кафе, я умираю от жажды.
Как только они заняли места за столиком, Форестье крикнул: «Две кружки пива!» — и залпом осушил свою; Дюруа между тем отхлебывал понемножку, наслаждаясь, смакуя, словно это был редкостный, драгоценный напиток.
Его приятель молчал и, казалось, думал о чем-то, потом неожиданно спросил:
— Почему бы тебе не заняться журналистикой?
Дюруа бросил на него недоумевающий взгляд.
— Но… дело в том, что… я никогда ничего не писал.
— Ну так попробуй, начни!
Ты мог бы мне пригодиться: добывал бы для меня информацию, интервьюировал должностных лиц, ходил бы в присутственные места.
На первых порах будешь получать двести пятьдесят франков, не считая разъездных.
Хочешь, я поговорю с издателем?
— Конечно, хочу.
— Тогда вот что: приходи ко мне завтра обедать.
Соберется у меня человек пять-шесть, не больше: мой патрон — господин Вальтер с супругой, Жак Риваль и Норбер де Варен, которых ты только что видел, и приятельница моей жены.
Придешь?
Дюруа колебался, весь красный, смущенный.
— Дело в том, что… у меня нет подходящего костюма, — запинаясь, проговорил он.
Форестье опешил.
— У тебя нет фрака?
Вот тебе раз! А без этого, брат, не обойдешься.
В Париже, к твоему сведению, лучше не иметь кровати, чем фрака.
Он порылся в жилетном кармане, вынул кучку золотых и, взяв два луидора, положил их перед своим старым товарищем.
— Отдашь, когда сможешь, — сказал он дружеским, естественным тоном.
— Возьми костюм напрокат или дай задаток и купи в рассрочку, это уж дело твое, но только непременно приходи ко мне обедать: завтра, в половине восьмого, улица Фонтен, семнадцать.
Дюруа был тронут. — Ты так любезен! — пряча деньги, пробормотал он. — Большое тебе спасибо! Можешь быть уверен, что я не забуду…
— Довольно, довольно! — прервал Форестье.
— Давай еще по кружке, а?
Гарсон, две кружки! — крикнул он.
Когда пиво было выпито, журналист предложил:
— Ну как, погуляем еще часок?
— Конечно, погуляем.
И они пошли в сторону Мадлен.
— Что бы нам такое придумать? — сказал Форестье.
— Уверяют, будто в Париже фланер всегда найдет, чем себя занять, но это не так.
Иной раз вечером и рад бы куда-нибудь пойти, да не знаешь куда.
В Булонском лесу приятно кататься с женщиной, а женщины не всегда под рукой. Кафешантаны способны развлечь моего аптекаря и его супругу, но не меня.
Что же остается?