Руки и ноги у него закоченели, он уже чувствовал сильную боль, особенно в кончиках пальцев. Чтобы согреться, он забегал вокруг киоска, в окошке которого виден был лишь нос, красные щеки и шерстяной платок продавщицы, сидевшей на корточках подле жаровни.
Наконец газетчик просунул в форточку долгожданную кипу, и вслед за тем женщина протянула Жоржу развернутый номер «Пера».
Поискав глазами, Дюруа сперва не нашел своего имени.
Он уже перевел дух, как вдруг увидел выделенную двумя чертами заметку:
«Почтенный Дюруа, сотрудник «Французской жизни», написал опровержение, но, опровергая, он снова лжет.
Впрочем, он признает, что г-жа Обер действительно существует и что агент полиции водил ее в участок.
Ему оставалось лишь после слов «агент полиции» вставить еще одно слово: «нравов», и тогда все было бы сказано.
Но совесть у некоторых журналистов стоит на одном уровне с их дарованием.
Я подписываюсь:
Луи Лангремон».
У Дюруа сильно забилось сердце. Не отдавая себе ясного отчета в своих поступках, он пошел домой переодеться.
Да, его оскорбили, оскорбили так, что всякое промедление становится невозможным.
Из-за чего все это вышло?
Ни из-за чего.
Из-за того, что какая-то старуха поругалась с мясником.
Он быстро оделся и, хотя еще не было восьми, отправился к Вальтеру.
Вальтер уже встал и читал «Перо».
— Итак, — увидев Дюруа, торжественно начал он, — вы, конечно, не намерены отступать?
Дюруа ничего ему не ответил. — Немедленно отправляйтесь к Жаку Ривалю, — продолжал издатель, — он вам все устроит.
Пробормотав нечто неопределенное, Дюруа отправился к фельетонисту. Тот еще спал.
Звонок заставил его вскочить с постели. — Дьявольщина! Придется к нему поехать, — прочитав заметку, сказал он.
— Кого бы вы хотели вторым секундантом?
— Право, не знаю.
— Что, если Буаренара?
Как вы думаете?
— Буаренара так Буаренара.
— Фехтуете вы хорошо?
— Совсем не умею.
— А, черт!
Ну, а из пистолета?
— Немного стреляю.
— Прекрасно.
Пока я займусь вашими делами, вы поупражняйтесь.
Подождите минутку.
Он прошел к себе в туалетную и вскоре вернулся умытый, выбритый, одетый безукоризненно.
— Пойдемте, — сказал он.
Риваль жил в нижнем этаже маленького особняка. Он провел Дюруа в огромный подвал с наглухо забитыми окнами на улицу — подвал, превращенный в тир и в фехтовальный зал.
Здесь он зажег цепь газовых рожков, обрывавшуюся в глубине смежного, менее обширного, подвального помещения, где стоял железный манекен, окрашенный в красный и синий цвета, положил на стол четыре пистолета новой системы, заряжающиеся с казенной части, а затем, точно они были уже на месте дуэли, начал отрывисто подавать команду:
— Готово?
Стреляйте! Раз, два, три!
В ранней юности Дюруа часто стрелял на огороде птиц из старого отцовского седельного пистолета, и теперь это ему пригодилось: покорно, не рассуждая, поднимал он руку, целился, спускал курок и часто попадал манекену прямо в живот, выслушивая при этом одобрительные замечания Жака Риваля:
— Хорошо. Очень хорошо. Очень хорошо. Вы делаете успехи.
Уходя, он сказал:
— Стреляйте так до полудня. Вот вам патроны, не жалейте их.
Я зайду за вами, чтобы вместе позавтракать, и все расскажу.
С этими словами он вышел. Сделав еще несколько выстрелов, Дюруа сел и задумался.
— Какая, однако, все это чушь!
Кому это нужно?
Неужели мерзавец перестает быть мерзавцем только оттого, что дрался на дуэли?
И с какой радости честный человек, которого оскорбила какая-то мразь, должен подставлять свою грудь под пули?