Мысли его приняли мрачное направление, и он невольно вспомнил то, что говорил Норбер де Варен о бессилии разума, убожестве наших идей, тщете наших усилий и о нелепости человеческой морали. — Черт возьми, как он был прав! — вслух проговорил Дюруа. Ему захотелось пить. Где-то капала вода; он обернулся и, увидев душ, подошел и напился прямо из трубки.
Затем снова погрузился в раздумье.
В подвале было мрачно, мрачно, как в склепе.
Глухой стук экипажей, доносившийся с улицы, напоминал отдаленные раскаты грома.
Который теперь час?
Время тянулось здесь, как в тюрьме, где его указывают и отмеряют лишь приходы тюремшика, который приносит пищу.
Он ждал долго-долго.
Но вот послышались шаги, голоса, и вместе с Буаренаром вошел Жак Риваль.
— Все улажено! — издали крикнул он.
Дюруа подумал, что дело может кончиться извинительным письмом. Сердце у него запрыгало. — А-а!.. Благодарю, — пробормотал он.
— Этот Лангремон не робкого десятка, — продолжал фельетонист, — он принял все наши условия.
Двадцать пять шагов, стрелять по команде, подняв пистолет.
Так рука гораздо тверже, чем при наводке сверху вниз.
Смотрите, Буаренар, вы увидите, что я прав.
И, взяв пистолет, он начал стрелять, показывая, что, наводя снизу вверх, легче сохранить линию прицела.
— А теперь пойдемте завтракать, ведь уже первый час, — сказал он немного погодя.
Они позавтракали в ближайшем ресторане.
Дюруа за все время не проронил ни слова; он ел только для того, чтобы не подумали, что он трусит. Придя вместе с Буаренаром в редакцию, он машинально, рассеянно принялся за работу.
Все нашли, что он держится великолепно.
Среди дня Жак Риваль зашел пожать руку Дюруа, и они уговорились, что секунданты заедут за ним в ландо к семи утра, а затем все вместе отправятся в лес Везине, где и должна была состояться встреча.
Все это случилось внезапно, помимо него, никто даже не полюбопытствовал, что он обо всем этом думает, никто не дал себе труда спросить, согласен он или нет; события развивались с такой быстротой, что он до сих пор не мог опомниться, прийти в себя, разобраться в происшедшем.
Пообедав с Буаренаром, который, как преданный друг, весь день не отходил от него ни на шаг, Дюруа около девяти вечера вернулся домой.
Оставшись один, он несколько минут большими быстрыми шагами ходил из угла в угол.
Он был до того взволнован, что ни о чем не мог думать.
Одна-единственная мысль гвоздем сидела у него в голове: «Завтра дуэль», — но, кроме безотчетной, все растущей тревоги, она ничего не вызывала в нем.
И, однако, был же он солдатом, стрелял же он когда-то в арабов, — впрочем, большой опасности это для него не представляло: ведь это почти то же, что охота на кабанов.
В общем, он поступил как должно.
Он показал себя с лучшей стороны.
О нем заговорят, его будут хвалить, поздравлять.
Но тут, как это бывает с людьми в минуту сильной душевной встряски, Дюруа громко воскликнул:
— Какая же он скотина!
Потом сел и задумался.
На столе валялась визитная карточка противника, которую Риваль дал ему для того, чтобы он знал адрес.
Он снова перечел ее — уже в двадцатый раз:
«Луи Лангремон, улица Монмартр, 176».
Вот и все.
Он всматривался в этот ряд букв, и они казались ему таинственными, полными зловещего смысла.
«Луи Лангремон» — что это за человек?
Сколько ему лет? Какого он роста? Какое у него лицо?
Разве это не безобразие, что какой-то посторонний человек, незнакомец, вдруг, ни с того ни с сего, здорово живешь, нарушает мирное течение вашей жизни из-за того, что какая-то старуха поругалась со своим мясником?
— Экая скотина! — снова проговорил он вслух.
Он сидел неподвижно, смотрел, не отрываясь, на визитную карточку и размышлял.
В нем росла злоба на этот клочок бумаги, дикая злоба, к которой примешивалось странное чувство неловкости.
Какая глупая история!
Он схватил ножницы для ногтей и, с таким видом, точно наносил кому-то удар кинжалом, проткнул напечатанное на картоне имя.
Итак, он должен драться, и притом на пистолетах!
Почему он не выбрал шпагу?
Отделался бы царапиной на руке, а тут еще неизвестно, чем кончится.
— А ну, не вешать голову! — сказал он себе.
Звук собственного голоса заставил его вздрогнуть, и он огляделся по сторонам.