Он хочет драться, он непоколебим в этом своем твердом намерении и решении. И вместе с тем ему казалось, что, сколько бы он ни заставлял себя, у него даже не хватит сил добраться до места дуэли.
По временам у него начинали стучать зубы, — это был сухой и негромкий стук.
«Приходилось ли моему противнику драться на дуэли? — думал Дюруа.
— Посещал ли он тир?
Классный ли он стрелок? Знают ли его как хорошего стрелка?
Он, Дюруа, никогда о нем не слыхал.
Однако если этот человек без малейших колебаний, без всяких разговоров соглашается драться на пистолетах, — значит, он превосходно владеет этим опасным оружием.
Дюруа пытался вообразить, как будут вести себя во время дуэли он сам и его противник.
Он напрягал мысль, силясь угадать малейшие подробности поединка. Но вдруг он увидел перед собой узкое и глубокое черное отверстие, из которого должна вылететь пуля.
И тут им овладело невыразимое отчаяние.
Все тело его судорожно вздрагивало.
Он стиснул зубы, чтобы не закричать, он готов был, как безумный, кататься по полу, рвать и кусать все, что попадется под руку.
Но, увидев на камине рюмку, вспомнил, что в шкафу у него стоит почти полный литр водки (от военной службы у Дюруа осталась привычка каждое утро «промачивать горло»).
Он схватил бутылку и, жадно припав к ней, стал пить прямо из горлышка, большими глотками.
Только когда у него захватило дыхание, он поставил ее на место.
Опорожнил он ее на целую треть.
Что-то горячее, как огонь, тотчас обожгло ему желудок, растеклось по жилам, одурманило его, и он почувствовал себя крепче.
«Я нашел средство», — подумал он.
Тело у него горело, пришлось снова открыть окно.
Занимался день, морозный и тихий.
Там, в посветлевшей вышине небес, казалось, умирали звезды, а в глубокой железнодорожной траншее уже начинали бледнеть сигнальные огни, зеленые, красные, белые.
Из депо выходили первые паровозы и, свистя, направлялись к первым поездам.
Вдали, точно петухи в деревне, беспрестанно перекликались другие, спугивая предутреннюю тишь своими пронзительными криками.
«Быть может, я этого никогда больше не увижу», — мелькнуло в голове у Дюруа.
Но он сейчас же встряхнулся, и подавил вновь пробудившуюся жалость к себе:
«Полно! Ни о чем не надо думать до самой дуэли, только так и можно сохранить присутствие духа».
Он стал одеваться.
Во время бритья у него снова екнуло сердце: ему пришла мысль, что, быть может, он в последний раз смотрит на себя в зеркало.
Однако, выпив еще глоток водки, он закончил свой туалет.
Последний час показался ему особенно тяжким.
Он ходил взад и вперед по комнате, пытаясь восстановить душевное равновесие.
Когда раздался стук в дверь, от волнения он едва устоял на ногах.
Пришли секунданты.
Уже!
Они были в шубах. Жак Риваль пожал своему подопечному руку.
— Холод сибирский.
Ну, как мы себя чувствуем?
— Отлично.
— Не волнуемся?
— Ничуть.
— Ну-ну, значит, все в порядке.
Вы уже позавтракали?
— Да, я готов.
Буаренар ради такого торжественного случая нацепил иностранный желто-зеленый орден, — Дюруа видел его на нем впервые.
Они сошли вниз.
В ландо их дожидался какой-то господин.
— Доктор Ле Брюман, — представил его Риваль.
— Благодарю вас, — здороваясь с ним, пробормотал Дюруа. Он решил было занять место на передней скамейке, но опустился на что-то твердое и подскочил, как на пружинах.
Это был ящик с пистолетами.
— Не сюда! Дуэлянт и врач сзади! — несколько раз повторил Риваль.