Увидев экипаж, он сейчас же потребовал опустить верх.
Жена воспротивилась:
— Ты простудишься.
Это безумие.
Но он стоял на своем:
— Нет, мне гораздо лучше.
Я себя знаю.
Миновав тенистые аллеи, которые тянутся между садами и придают Канну сходство с английским парком, экипаж выехал на дорогу в Антиб, идущую берегом моря.
Форестье называл местные достопримечательности.
Показал виллу графа Парижского[22], потом другие.
Он был весел, но это была наигранная, искусственная, хилая веселость обреченного.
Не имея сил протянуть руку, он, когда указывал на что-нибудь, поднимал палец.
— Гляди, вот остров святой Маргариты и тот замок, откуда бежал Базен[23].
Да, пришлось нам тогда из-за этого повозиться!
Затем он предался воспоминаниям о своей службе в полку, называл имена офицеров, рассказывал связанные с ними эпизоды.
Но вот с крутого поворота неожиданно открылся широкий вид: и залив Жуан, и белая деревушка на том берегу, и мыс Антиб впереди — все было теперь как на ладони.
— Вот эскадра! Сейчас ты увидишь эскадру! — по-детски радуясь, шептал Форестье.
В самом деле, посреди широкой бухты можно было различить до шести больших кораблей, которые напоминали поросшие кустарником утесы.
Причудливые, бесформенные, огромные, снабженные выступами, башнями, водорезами, они так глубоко сидели в воде, точно собирались пустить корни.
Было непонятно, как все это могло передвигаться, меняться местами, — до того тяжелыми казались эти словно приросшие ко дну суда.
Плавучая батарея, высокая и круглая, как обсерватория, напоминала маяк, стоящий на подводной скале.
Мимо них, весело развернув свои белые паруса, прошло в открытое море большое трехмачтовое судно.
Рядом с этими военными чудовищами, отвратительными железными чудовищами, грузно сидевшими на воде, оно радовало глаз своим изяществом и грацией.
Форестье пытался вспомнить названия судов:
— «Кольбер[24]», «Сюфрен[25]», «Адмирал Дюперре[26]», «Грозный», «Беспощадный»… Нет, я ошибся, «Беспощадный» — вон тот.
Экипаж подъехал к обширному павильону под вывеской
«Фаянсовые художественные изделия бухты Жуан» и, обогнув лужайку, остановился у входа.
Форестье хотел купить две вазы для своего парижского кабинета.
Выйти из ландо он не мог, и ему стали, один за другим, приносить образцы.
Он долго выбирал, советовался с женой и с Дюруа.
— Ты знаешь, это для книжного шкафа, который стоит у меня в кабинете.
Я буду сидеть в кресле и смотреть на них.
Я предпочел бы нечто античное, нечто греческое.
Он рассматривал образцы, требовал, чтобы ему принесли другие, и снова обращался к первым.
Наконец выбрал, заплатил и велел немедленно отправить вазы в Париж.
— Я уезжаю отсюда на днях, — твердил он.
Когда они на обратном пути ехали вдоль залива, из лощины внезапно подул холодный ветер, и больной закашлялся.
Сперва можно было подумать, что это так, легкий приступ, но кашель постепенно усиливался, не прекращаясь ни на секунду, и, наконец, перешел в икоту, в хрипение.
Форестье задыхался; при каждом вздохе кашель, клокотавший у него в груди, раздирал ему горло.
Ничто не могло успокоить, остановить его.
Из экипажа больного пришлось на руках перенести в комнату; Дюруа держал его ноги и чувствовал, как они вздрагивали при каждом конвульсивном сжатии легких.
Теплая постель не помогла Форестье, — приступ длился до полуночи. В конце концов наркотические средства прервали эти предсмертные спазмы.
И больной, не смыкая глаз, до рассвета просидел в постели.
Первыми его словами были: «Позовите парикмахера», — Форестье по-прежнему брился каждое утро.
Он нашел в себе силы встать для этой процедуры, но его тотчас же снова пришлось уложить в постель, и короткое, тяжелое, затрудненное дыхание больного до того испугало г-жу Форестье, что она велела разбудить Дюруа, который только что лег, и попросила его сходить за доктором.
Дюруа почти тотчас же привел доктора, некоего Гаво. Доктор прописал микстуру и дал кое-какие указания. Но Жоржу, который, чтобы узнать правду, пошел проводить его, он сказал следующее:
— Это агония.
До завтра он не доживет.
Предупредите бедную даму и пошлите за священником.
Мне здесь больше делать нечего.