Впрочем, я всегда к вашим услугам.
Дюруа велел позвать г-жу Форестье.
— Он умирает.
Доктор советует послать за священником.
Как вы думаете?
Она долго колебалась, но, наконец, взвесив все, медленно проговорила:
— Да, так будет лучше. Во многих отношениях… Я его подготовлю, скажу, что его желает видеть священник… Словом, что-нибудь придумаю.
А вы уж, будьте добры, разыщите священника.
Постарайтесь найти какого-нибудь попроще, который ничего из себя не корчит.
Устройте так, чтобы он ограничился исповедью и избавил нас от всего остального.
Дюруа привел сговорчивого старичка, который сразу понял, что от него требуется.
Как только он вошел к умирающему, г-жа Форестье вышла в соседнюю комнату и села рядом с Дюруа.
— Это его потрясло, — сказала она.
— Когда я заговорила о священнике, лицо его приняло такое ужасное выражение, точно… точно он почувствовал на себе… почувствовал на себе дыхание… вы меня понимаете… Словом, он понял, что все кончено, что остались считанные часы…
Госпожа Форестье была очень бледна.
— Никогда не забуду выражения его лица, — продолжала она.
— В это мгновение он, конечно, видел перед собой смерть.
Он видел ее.
До них доносился голос священника, — он говорил довольно громко, так как был туговат на ухо:
— Да нет же, нет, ваши дела совсем не так плохи.
Вы больны, но отнюдь не опасно.
И зашел я к вам по-дружески, по-соседски, — вот первое доказательство.
Форестье что-то ответил ему, но они не расслышали.
— Нет, я не буду вас причащать, — продолжал старик.
— Об этом мы поговорим, когда вам станет лучше.
Вот если вы захотите воспользоваться моим присутствием для того, чтобы, например, исповедаться, — это другое дело.
Я пастырь, мне надлежит при всяком удобном случае наставлять своих овец на путь истинный.
Стало тихо.
Теперь, должно быть, говорил Форестье — беззвучным, прерывающимся голосом.
Затем, уже другим тоном, тоном священнослужителя, снова заговорил старик:
— Милосердие божие безгранично.
Читайте «Confiteor», сын мой.
Если вы забыли, я вам подскажу.
Повторяйте за мной: Confiteor Deo omnipotenti… Beatae Mariae semper virgin!…
Время от времени священник умолкал, чтобы дать возможность умирающему повторить за ним слова молитвы.
— А теперь исповедуйтесь… — наконец сказал он.
Охваченные необычайным волнением, измученные томительным ожиданием, г-жа Форестье и Дюруа сидели не шевелясь.
Больной что-то прошептал.
— У вас были сделки с совестью… — повторил священник. — Какого рода, сын мой?
Госпожа Форестье встала.
— Пойдемте ненадолго в сад, — с невозмутимым видом сказала она.
— Мы не должны знать его тайны.
Они вышли в сад и сели у крыльца на скамейку под цветущим розовым кустом, возле клумбы гвоздики, разливавшей в чистом воздухе сильный и сладкий аромат.
— Вы еще не скоро в Париж? — после некоторого молчания спросил Дюруа.
— Скоро! — ответила она.
— Как только все будет кончено, я уеду отсюда.
— Дней через десять?
— Да, самое позднее.
— Так, значит, родных у него никого нет?
— Никого, кроме двоюродных братьев.