Не значит ли это, что она уже сделала для себя выбор, что она уже решила для себя что-то, в чем-то призналась ему?
Не потому ли он пришел ей на память, что в ту самую минуту, когда ей предстояло овдоветь, она уже начала думать о том, кто будет теперь ее спутником жизни, ее союзником?
Ему не терпелось знать все, выпытать у нее все, проникнуть в ее сокровенные замыслы.
Послезавтра он должен уехать, ему неудобно оставаться в этом доме вдвоем с молодой женщиной.
Значит, мешкать нельзя, надо еще до отъезда осторожно и деликатно выведать ее намерения, не допустить, чтобы она передумала, уступила домогательствам кого-то другого и, быть может, безвозвратно связала себя обещанием.
Глубокая тишина стояла в комнате: слышно было лишь металлическое мерное тиканье каминных часов.
— Вы, наверно, очень устали? — спросил Дюруа.
— Да, — ответила она. — Не столько устала, сколько подавлена.
Странно прозвучали их голоса в этой мрачной комнате, и они это почувствовали. Оба внезапно посмотрели на мертвеца, словно ожидая, что, как это бывало с Форестье раньше, всего несколько часов назад, он зашевелится и станет прислушиваться к их разговору.
— Да, это страшный удар для вас, — снова заговорил Дюруа, — весь уклад жизни нарушен, все перевернуто вверх дном, и какое сильное душевное потрясение!
Ответом ему был глубокий вздох. — Как тяжело должно быть молодой женщине остаться одной! — добавил он.
Она промолчала.
— Во всяком случае, я прошу вас помнить наш уговор, — прошептал Дюруа.
— Вы можете располагать мною, как вам заблагорассудится.
Я в вашей власти.
Госпожа Форестье бросила на него грустный и нежный взгляд, один из тех взглядов, которые переворачивают нам душу.
— Благодарю вас, вы добрый, прекрасный человек, — протягивая ему руку, сказала она.
— Если б я могла, если б я смела что-нибудь сделать для вас, я тоже сказала бы вам:
«Рассчитывайте на меня».
Он взял протянутую ему руку и, испытывая страстное желание поцеловать ее, задержал и стиснул в своей.
Затем, осмелев, медленно поднес ее к губам, и губы его ощутили прикосновение тонкой, горячей, вздрагивавшей надушенной кожи.
Почувствовав, что эта дружеская ласка становится чересчур продолжительной, он разжал пальцы.
И маленькая ручка г-жи Форестье вяло опустилась на ее колено. — Да, я теперь совсем одна, но я постараюсь быть твердой, — очень серьезно проговорила она.
Он не знал, как ей намекнуть, что он был бы счастлив, счастлив вполне, если б она согласилась стать его женой.
Разумеется, он не может заговорить с ней об этом сейчас, в комнате, где лежит покойник. Впрочем, пожалуй, можно было бы придумать какую-нибудь многозначительную, учтивую, хитросплетенную фразу, состоящую из слов, которые лишь намекают на глубоко запрятанный в ней смысл, изобилующую строго обдуманными фигурами умолчания, способными выразить все, что угодно.
Но у Дюруа было такое чувство, точно этот труп, окоченелый труп, лежит не перед ними, а между ними, и это его стесняло.
Кроме того, в спертом воздухе комнаты ему уже некоторое время чудился смрад, зловонное дыхание этой разлагающейся груди, запах падали, которым бедный мертвец обдает, еще лежа в постели, бодрствующих родственников, ужасный запах, которым он потом наполняет свой тесный гроб.
— Нельзя ли открыть окно? — спросил Дюруа.
— По-моему, здесь тяжелый воздух.
— Конечно, — ответила она.
— Мне тоже так показалось.
Он отворил окно.
В комнате сразу повеяло благоуханной ночной прохладой, всколыхнувшей пламя свечей.
Луна, как и в прошлый вечер, щедро изливала свой тихий свет на белые стены вилл, на широкую сверкающую водную гладь.
Дюруа дышал полной грудью, в душу к нему словно хлынул поток надежд, трепетная близость счастья словно отрывала его от земли.
— Подышите свежим воздухом, — сказал он, обернувшись.
— Ночь дивная.
Госпожа Форестье спокойно подошла к окну, стала рядом с ним и облокотилась на подоконник.
— Выслушайте меня, — шепотом заговорил он, — я хочу, чтобы вы меня правильно поняли.
Главное, не сердитесь на то, что я в такой момент говорю о подобных вещах, но ведь я послезавтра уезжаю, а когда вы вернетесь в Париж, быть может, будет уже поздно.
Так вот… Я бедняк, у меня нет ни гроша за душой и пока еще никакого определенного положения, это вам известно.
Но у меня есть воля, мне кажется, я не глуп и стою на верном пути.
Человек, достигший своей цели, весь налицо. О человеке, только еще начинающем жить, трудно сказать, что из него выйдет.
В этом есть своя дурная и своя хорошая сторона.
Короче, я как-то сказал вам, когда был у вас, что моя заветная мечта — жениться на такой женщине, как вы.
Теперь я повторяю то, что сказал тогда.
Не отвечайте мне пока ничего. Выслушайте меня до конца.
Я не делаю вам сейчас предложения.
В таком месте и в такую минуту это было бы отвратительно.
Мне важно, чтобы вы знали, что одно ваше слово может меня осчастливить, что вы можете сделать меня, хотите — ближайшим своим другом, хотите — мужем, как вам будет угодно, что мое сердце и вся моя жизнь принадлежат вам.