— Кто вам сказал, что...
Риваль не дал ему договорить:
— Госпожа Вальтер, — ей очень нравится это прозвище.
Госпожа Вальтер покраснела.
— Да, признаюсь, если б мы с вами познакомились поближе, то я, как маленькая Лорина, называла бы вас Милым другом.
Это к вам очень подходит.
Дю Руа засмеялся.
— Сделайте одолжение, сударыня, прошу вас.
Она опустила глаза.
— Нет.
Мы недостаточно близки для этого.
— Могу ли я надеяться, что со временем мы станем ближе? — спросил он вполголоса.
— Будущее покажет, — ответила она.
Пропустив ее вперед, он начал спускаться по узким ступенькам, освещенным газовым рожком.
Что-то зловещее было в резком переходе от дневного света к желтому пламени газа.
Уже на этой винтовой лестнице пахло погребом, влажным теплом, сыростью, которая пропитывала вытертые ради такого случая стены, веяло церковным запахом ладана и ароматом женских духов — ириса, вербены, фиалки.
Из ямы долетал мощный гул толпы, дрожавшей от нетерпения.
Подвал был весь иллюминован гирляндами газовых рожков и венецианскими фонарями, которые прятались в зелени, маскировавшей каменные, покрытые плесенью стены.
Всюду, куда ни посмотришь, — ветки.
Потолок был украшен папоротником, пол устлан цветами и листьями.
Публика была в восторге от этого убранства, свидетельствовавшего, по ее мнению, о необыкновенной изобретательности устроителей.
В глубине, в маленьком смежном подвальном помещении, возвышалась эстрада, по обеим сторонам которой тянулись два ряда стульев, предназначенных для жюри.
На скамьях для публики, расставленных справа и слева, по десяти в каждом ряду, могло разместиться около двухсот человек.
Приглашено же было четыреста.
Подле эстрады молодые люди в фехтовальных костюмах, длиннорукие, долговязые, поджарые, закрутив усы и выпятив грудь, уже рисовались перед публикой.
Зрители называли их по фамилии, показывали друг другу любителей и профессионалов, прославленных мастеров фехтовального искусства.
Мужчины в сюртуках, старые и молодые, являвшие некое фамильное сходство с фехтовальщиками в специальных костюмах, стоя вокруг них, вели между собой беседу.
Штатские рыцари и знатоки рапиры, они тоже добивались, чтобы их заметили, узнали, назвали по фамилии.
Дамы, занявшие почти все скамьи, наполняли зал громким шепотом и шелестом платьев.
В этом густолиственном гроте уже нечем было дышать, и они, точно в театре, обмахивались веерами.
— Оршад! Лимонад! Пиво! — время от времени выкрикивал какой-то остряк.
Госпожа Вальтер и ее дочери пробрались к первому ряду, где для них были оставлены места.
Дю Руа усадил их и, намереваясь уйти, шепнул:
— Я вынужден покинуть вас, — мужчинам не разрешается занимать места на скамьях.
— Мне бы все-таки очень хотелось, чтобы вы остались, — нерешительно заметила г-жа Вальтер.
— Вы бы называли мне участников турнира.
Может быть, вы станете у края скамейки, здесь вы никому не будете мешать.
Она смотрела на него своими большими кроткими глазами.
— Право, оставайтесь с нами, господин… господин Милый друг, — настаивала она.
Вы нам необходимы.
— Слушаюсь, сударыня… с удовольствием, — сказал Жорж.
Со всех сторон слышалось:
— Здесь очень занятно, в этом подвале, очень, очень мило.
Жоржу был хорошо знаком этот сводчатый зал.
Ему живо вспомнилось утро накануне дуэли, которое он провел здесь в полном одиночестве, перед белым картонным кружком, смотревшим на него из глубины второго подвала, будто огромный и страшный глаз.
— Сейчас начинаем, сударыни, — раздался голос спускавшегося по лестнице Жака Риваля.
И в ту же минуту шестеро мужчин в сюртуках, плотно облегавших и четко обрисовывавших фигуру, взошли на эстраду и сели на стулья, предназначенные для жюри.
Их имена облетели зал.
Это были: генерал де Рейнальди, председатель жюри, маленький человек с большими усами; художник Жозефен Руде, высокий, лысый, с длинной бородой; Матео де Южар, Симон Рамонсель и Пьер де Карвен, все трое статные юноши, и признанный мастер Гаспар Мерлерон.
Справа и слева от эстрады вывесили два плаката.