Дю Руа с любопытством присматривался к ней, стараясь понять, какая печаль, какая скорбь, какое неутешное горе терзает это жалкое существо.
Она живет в ужасающей нищете, — это ясно.
К довершению всего муж, наверно, колотит ее, а ребенок, может быть, при смерти.
«Бедняги! Есть же на свете такие несчастные!» — говорил он себе.
И в нем поднимался бунт против безжалостной природы.
Затем ему пришло на ум, что эта голытьба во всяком случае верит, будто кто-то невидимо печется о ней, будто где-то там небесная бухгалтерия заносит ее добрые и злые дела в особые книги и в конце концов подводит баланс...
Где-то там... Где же именно?
Тишина, царившая в храме, располагала к высоким размышлениям, и, окинув мысленным оком вселенную, Дю Руа процедил сквозь зубы:
— До чего нелепо устроен мир!
Шелест платья заставил его вздрогнуть.
Это была она.
Он встал и быстро подошел к ней.
— В моем распоряжении всего несколько минут, — не подавая ему руки, тихо сказала она.
— Мне надо идти домой.
Станьте на колени подле меня, а то нас могут узнать.
С этими словами она направилась в главный придел, отыскивая удобное и укромное место, — видно было, что она хорошо знает эту церковь.
Лицо ее было скрыто под густою вуалью, ступала она чуть слышно, почти не касаясь пола.
Дойдя до амвона, она обернулась. — В боковых приделах, пожалуй, лучше. Здесь уж очень на виду, — тем таинственным шепотом, каким принято говорить в церкви, сказала она.
Остановившись перед алтарем, она низко опустила голову, хотела было стать на колени, но вдруг повернула направо, к выходу, а затем, видимо решившись на что-то, придвинула скамеечку и преклонила колена.
Жорж взял себе другую скамеечку, ту, что стояла рядом, и, как только они оба приняли молитвенную позу, заговорил:
— Благодарю вас, благодарю. Я обожаю вас.
Я готов повторять это без конца, я хотел бы рассказать вам о том, как я полюбил вас, о том, как вы покорили меня с первого взгляда...
Когда же вы позволите мне излить свою душу, высказать вам все это?
Она была погружена в глубокое раздумье и, казалось, совсем не слушала его.
— То, что я разрешаю вам так со мной говорить, — это с моей стороны безумие, — все еще не отнимая от лица рук, заговорила она. — Безумие — то, что я сюда пришла, безумие — все, что я делаю, безумием с моей стороны было подавать вам надежду на продолжение того, что… того, что произошло между нами.
Забудьте обо всем, так надо, и никогда больше не заговаривайте со мной об этом.
Она выжидающе смолкла.
А он думал о том, как ей ответить, пытался найти решительные, страстные слова, но ему нельзя было подкреплять свою речь жестами, и это его сковывало.
— Я ни на что не надеюсь… ничего не жду, — снова заговорил он, — я вас люблю.
Что бы вы ни делали, я буду повторять это так часто, с такой силой и с таким пылом страсти, что в конце концов вы меня поймете.
Я хочу, чтобы любовь, которой дышит каждое мое слово, нашла доступ к вашему сердцу, чтобы она наполняла его день за днем, час за часом, чтобы она пропитывала его, как влага, просачиваясь капля за каплей, и чтобы, растроганная и смягченная, вы однажды сказали мне:
«Я тоже люблю вас».
Он чувствовал, как дрожит ее плечо, как вздымается ее грудь. И вдруг он услыхал быстрый шепот:
— Я тоже люблю вас.
Он вздрогнул так, словно его изо всех сил ударили по голове. — О боже!.. — вырвалось у него вместе со вздохом.
— Зачем я вам это сказала? — тяжело дыша, продолжала г-жа Вальтер.
— Я преступница, грешница… а ведь я… мать двух дочерей… но я не могу… не могу… Я бы никогда не поверила… никогда не подумала… но это сильнее… сильнее меня.
Слушайте… слушайте… я никогда никого не любила… кроме вас… клянусь вам… И я люблю вас уже целый год, тайной любовью, любовью, которую я хранила в тайниках души.
О, если б вы знали, как я страдала, как я боролась, но я больше не могу: я вас люблю…
Она плакала, закрыв лицо руками, и все тело ее вздрагивало, сотрясаемое глубоким волнением.
— Дайте мне вашу руку, — прошептал Жорж, — я хочу прикоснуться к ней, пожать ее…
Она медленно отняла от лица руку.
Щека у нее была вся мокрая, на ресницах повисли слезинки.
Он сжал ее руку:
— О, как бы я хотел выпить ваши слезы!
— Не совращайте меня… — сказала она придушенным, похожим на тихий стон голосом. — Я погибла!
Он чуть было не улыбнулся.
Как же это он мог бы совратить ее здесь?
Так как запас нежных слов у него истощился, то он ограничился тем, что прижал ее руку к своему сердцу и спросил:
— Слышите, как оно бьется?