Когда он подсел, я отложил было карты, теперь же, полагая, что для первого раза наш разговор достаточно затянулся, снова принялся за пасьянс.
— Тройку на четверку, — сказал мистер Келада.
Ничто так не действует на нервы, когда раскладываешь пасьянс и смотришь, куда положить очередную карту, как советы под руку.
— Сходится, сходится! — воскликнул он.
— Десятку на валета.
С яростью и ненавистью в душе я закончил.
Тогда он завладел колодой.
— Любите карточные фокусы?
— Ненавижу, — ответил я.
— Я все же покажу вам один.
Он показал три.
Тогда я заявил, что спущусь в столовую и выберу себе место.
— О, не беспокойтесь, — сказал он.
— Место вам уже занято.
Я решил, раз мы с вами в одной каюте, хорошо бы и сидеть за одним столом.
Не нравился мне мистер Келада.
Мало того, что я делил с ним каюту и трижды в день ел за одним столом; стоило мне только выйти на палубу, как он оказывался рядом.
Отделаться от него было невозможно.
Ему и в голову не приходило, что в нем не нуждаются.
Он не сомневался, что вам так же приятно видеть его, как ему вас.
Если бы в своем собственном доме вы спустили его с лестницы или захлопнули дверь перед его носом, он и тут не заподозрил бы, что с ним не хотят знаться.
Он был очень общителен и через три дня знал на пароходе всех.
Он поспевал всюду: проводил лотереи, возглавлял аукционы, собирал деньги на призы победителям состязаний, затевал игры в серсо и гольф, организовал концерт, устроил костюмированный бал.
Он был вездесущ.
И, конечно, возбуждал всеобщую ненависть.
Мы называли его мистер Всезнайка даже в глаза.
Он принимал это за комплимент.
Но особенно невыносим он был в столовой.
Тут мы почти на час оказывались в его власти.
Он шутил, хохотал, ораторствовал, спорил.
Он все знал лучше других, и если вы с ним не соглашались, это был удар по его самолюбию.
Даже когда речь шла о пустяках, он не успокаивался до тех пор, пока не склонял вас на свою сторону.
Он не допускал и мысли, что может ошибиться.
Он из тех, кто знает наверняка.
Мы сидели за столом судового врача.
Мистеру Келада никто бы здесь не перечил — доктор был ленив, а я подчеркнуто равнодушен, — если бы не сидевший с нами некто Рэмзи.
Этот тоже, как и мистер Келада, не терпел возражений, и его выводила из себя самоуверенность левантинца.
Их споры были бесконечны и язвительны.
Рэмзи служил в американском консульстве в Кобе.
Это был высокий грузный человек, уроженец Среднего Запада, его тучное тело с трудом умещалось в дешевом костюме.
Он возвращался к месту службы после недолгого пребывания в Нью-Йорке, куда ездил за женой, которая провела год на родине.
Это была очень хорошенькая женщина с приятными манерами и с чувством юмора.
Служба в консульстве больших доходов не приносит, и миссис Рэмзи одевалась очень скромно, но со вкусом.
Она умела носить вещи и всегда выглядела элегантной.
Я не обратил бы на нее особого внимания, если б не одно ее качество, которое, быть может, и свойственно женщинам, но в наше время обычно ими скрывается.
Глядя на миссис Рэмзи, нельзя было не поражаться ее скромности.
Скромность украшала ее, как цветок украшает платье.
Как-то за обедом разговор случайно коснулся жемчуга.
Газеты много писали о хитроумном способе получения жемчуга, придуманном японцами, и доктор заметил, что их жемчуг неминуемо снизит стоимость настоящего.
Этот жемчуг и сейчас уже очень хорош, а скоро его доведут до совершенства.