Но в этот самый миг, благодарение господу, в комнату вошел хозяин со свечой в руке, и я, выскочив из кровати, бросился к нему.
- Ну-ну, можете не бояться, - сказал он, по-прежнему ухмыляясь, - наш Квикег вас не обидит.
- Да перестанете ли вы ухмыляться? - заорал я. - Вы почему не сказали мне, что этот гарпунщик - чертов каннибал?
- А я думал, вы сами догадаетесь, я ведь говорил вам, что он торгует в городе головами. Да вы напрасно волнуетесь, не бойтесь и ложитесь спокойно спать.
Эй, Квикег, послушай, твоя моя понимай, этот человек с тобой будет спать, твоя понимай?
- Моя много-много понимай, - проворчал Квикег, сидя на кровати и часто попыхивая трубкой.
- Твоя сюда полезай, - добавил он, махнув в мою сторону томагавком и откинув край одеяла.
И, право же, он проделал это не просто любезно, а я бы сказал даже, очень ласково и по-настоящему гостеприимно.
Минуту я стоял и глядел на него.
Несмотря на всю татуировку, это был в общем чистый, симпатичный каннибал.
И с чего это я так расшумелся, сказал я себе, он такой же человек, как и я, и у него есть столько же оснований бояться меня, как у меня - бояться его.
Лучше спать с трезвым каннибалом, чем с пьяным христианином.
- Хозяин, - заявил я, - велите ему запрятать подальше свой томагавк или трубку, уж не знаю, как это у вас называется.
Короче говоря, скажите ему, чтобы он перестал курить, и тогда я лягу с ним вместе. Я не люблю, когда в одной кровати со мной кто-нибудь курит.
Это опасно.
К тому же, я не застрахован.
Просьба моя была пересказана Квикегу, он сразу же ее удовлетворил и снова вежливо знаком пригласил меня в кровать, отодвинувшись к самому краю, словно хотел сказать - я и ноги твоей не коснусь.
- Спокойной ночи, хозяин, - сказал я. - Можете идти.
Я забрался в кровать и уснул так крепко, как еще не спал никогда в жизни.
Глава IV. ЛОСКУТНОЕ ОДЕЯЛО
Назавтра, когда я проснулся на рассвете, оказалось, что меня весьма нежно и ласково обнимает рука Квикега.
Можно было подумать, что я - его жена.
Одеяло наше было сшито из лоскутков - из множества разноцветных квадратиков и треугольничков всевозможных размеров, и его рука, вся покрытая нескончаемым критским лабиринтом узоров, каждый участок которых имел свой, отличный от соседних оттенок, чему причиной послужило, я полагаю, его обыкновение во время рейса часто и неравномерно подставлять руку солнечным лучам, то засучив рукав до плеча, то опустив немного, - так вот, та самая рука теперь казалась просто частью нашего лоскутного одеяла.
Она лежала на одеяле, и, право же, узоры и тона все так перемешались, что, проснувшись, только по весу и давлению я мог определить, что это Квикег меня обнимает.
Странные ощущения испытал я.
Сейчас попробую описать их.
Помню, когда я был ребенком, со мной однажды произошло нечто подобное - что это было, греза или реальность, я так никогда и не смог выяснить.
А произошло со мною вот что.
Я напроказничал как-то - кажется, попробовал пролезть на крышу по каминной трубе, в подражание маленькому трубочисту, виденному мною за несколько дней до этого, а моя мачеха, которая по всякому поводу постоянно порола меня и отправляла спать без ужина, мачеха вытащила меня из дымохода за ноги и отослала спать, хотя было только два часа пополудни 21 июня, самого длинного дня в нашем полушарии.
Это было ужасно.
Но ничего нельзя было поделать, и я поднялся по лестнице на третий этаж в свою каморку, разделся по возможности медленнее, чтобы убить время, и с горьким вздохом забрался под одеяло.
Я лежал, в унынии высчитывая, что еще целых шестнадцать часов должны пройти, прежде чем я смогу восстать из мертвых.
Шестнадцать часов в постели.
При одной этой мысли у меня начинала ныть спина. А как светло еще; солнце сияет за окном, грохот экипажей доносится с улицы, и по всему дому звенят веселые голоса.
Я чувствовал, что с каждой минутой положение мое становится все невыносимее, и наконец я слез с кровати, оделся, неслышно в чулках спустившись по лестнице, разыскал внизу свою мачеху и, бросившись внезапно к ее ногам, стал умолять ее в виде особой милости избить меня как следует туфлей за дурное поведение, готовый претерпеть любую кару, лишь бы мне не надо было так непереносимо долго лежать в постели.
Но она была лучшей и разумнейшей из мачех, и пришлось мне тащиться обратно в свою каморку.
Несколько часов пролежал я там без сна, чувствуя себя значительно хуже, чем когда-либо впоследствии, даже во времена величайших своих несчастий.
Потом я, вероятно, все-таки забылся мучительной кошмарной дремотой; и вот, медленно пробуждаясь, - еще наполовину погруженный в сон, - я открыл глаза в своей комнате, прежде залитой солнцем, а теперь окутанной проникшей снаружи тьмой.
И вдруг все мое существо пронизала дрожь, я ничего не видел и не слышал, но я почувствовал в своей руке, свисающей поверх одеяла, чью-то бесплотную руку. И некий чудный, непостижимый облик, тихий призрак, которому принадлежала рука, сидел, мерещилось мне, у самой моей постели.
Бесконечно долго, казалось целые столетия, лежал я так, застыв в ужаснейшем страхе, не смея отвести руку, а между тем я все время чувствовал, что стоит мне только чуть шевельнуть ею, и жуткие чары будут разрушены.
Наконец это ощущение незаметным образом покинуло меня, но, проснувшись утром, я снова с трепетом вспомнил его, и еще много дней, недель и месяцев после этого терялся я в мучительных попытках разгадать тайну.
Ей-богу, я и по сей день нередко ломаю над ней голову.
Так вот, если отбросить ужас, мои ощущения в момент, когда я почувствовал ту бесплотную руку в своей руке, совершенно совпадали по своей необычности с ощущениями, которые я испытал, проснувшись и обнаружив, что меня обнимает языческая рука Квикега.
Но постепенно в трезвой осязаемой реальности утра мне припомнились одно за другим все события минувшей ночи, и тут я понял в каком комическом затруднительном положении я нахожусь.
Ибо как ни старался я сдвинуть его руку и разорвать его супружеские объятия, он, не просыпаясь, по-прежнему крепко обнимал меня, словно ничто, кроме самой смерти, не могло разлучить нас с ним.
Я попытался разбудить его: "Квикег!", - но он только захрапел мне в ответ.
Тогда я повернулся на бок, чувствуя словно хомут на шее, и вдруг меня что-то слегка царапнуло.
Откинув одеяло, я увидел, что под боком у дикаря спит его томагавк, точно черненький остролицый младенец.
Вот так дела, подумал я, лежи тут в чужом доме среди бела дня в постели с каннибалом и томагавком!
"Квикег! Ради всего святого, Квикег! Проснись!"