Завтра в природном свете солнца снова будут ясными небеса; тех, кто метался как бес в языках адского пламени, заря покажет в ином, куда более мягком освещении; прекрасное золотое, радостное солнце - единственный правдивый светоч; все прочее - ложь!
Однако и солнцу не спрятать ни гиблых топей Виргинии, ни богом проклятой римской Кампаньи, ни бескрайней Сахары, не спрятать тысячи миль пустынь и печалей под луной.
Не спрятать солнцу океан - темную сторону нашей планеты, океан, который покрывает эту планету на целых две трети.
Вот почему тот смертный, в ком больше веселья, чем скорби, смертный этот не может быть прав - он либо лицемер, либо простак.
То же самое относится и к книгам.
Самым правдивым из людей был Муж Скорби и правдивейшая из книг - Соломонов Екклезиаст, тонкая, чеканная сталь горя.
"Все - суета". ВСЕ.
Упрямый мир еще не до конца усвоил нехристианскую Соломонову премудрость.
Но тот, кто за версту обходит больницы и тюрьмы, кто спешит побыстрей перейти через кладбище, кто предпочитает разговаривать об опере, а не об аде; тот, кто Каупера, Юнга, Паскаля и Руссо без разбора зовет хворыми бедняками и всю свою беззаботную жизнь клянется именем Рабле, как достаточно умного и потому веселого сочинителя, - такой человек и не достоин взламывать печать зеленой плесени на могильных плитах со славным Соломоном.
А ведь даже Соломон и тот говорит: "Человек, сбившийся с пути разума, водворится" (то есть, покуда он жив) "в собрании мертвецов".
Не поддавайтесь же чарам огня, иначе он вас изувечит, умертвит, как было в ту ночь со мной.
Существует мудрость, которая есть скорбь; но есть также скорбь, которая есть безумие.
В иных душах гнездится кэтскиллский орел, который может с равной легкостью опускаться в темнейшие ущелья и снова взмывать из них к небесам, теряясь в солнечных просторах.
И даже если он все время летает в ущелье, ущелье это в горах; так что как бы низко ни спустился горный орел, все равно он остается выше других птиц на равнине, хотя бы те парили в вышине.
Глава XCVII. ЛАМПА
Вздумай вы оставить салотопки "Пекода" и спуститься в кубрик, где спят подвахтенные, вам на минуту показалось бы, что вы находитесь в залитой светом гробнице, где покоятся короли и вельможи, причисленные к лику святых.
Вот они лежат перед вами в трехгранных дубовых раках, каждый спящий - точно высеченный из камня образ безмолвия, залитый светом десятка ламп, сияющих над его сомкнутыми веждами.
На торговом судне масло для матроса такая же невидаль, как королевино молоко.
Одевайся в темноте, ешь в темноте, в темноте вались на койку - вот она, матросская доля.
Но китобой, гоняясь за пищей для света, сам живет, купаясь в свете.
Койка его - это лампа Алладина, и в нее он укладывается спать, так что в самой гуще ночного мрака черный корпус, его судна несет в себе целую иллюминацию.
Поглядите, как запросто подхватывает китолов в горсть все свои лампы - правда, подчас это лишь старые флаконы, пузырьки и бутылки, - несет их к медному чану, где остужают масло, и наполняет там, точно кружки элем из бочонка.
И жжет он у себя чистейшее из масел в необработанном и, стало быть, незагрязненном виде; жидкость, недоступную ни для каких солнечных, лунных и звездных изобретений на суше.
Она сладка, точно коровье масло, сбитое по весне, когда свежа трава на апрельских лугах.
Китолов сам охотится за маслом для своих ламп, чтобы быть уверенным в его свежести и неподдельности, как путешественник в прериях сам охотится за дичиной себе на ужин.
Глава XCVIII. РАЗЛИВКА И ПРИБОРКА
Мы уже рассказывали о том, как дозорные на мачтах замечают великого левиафана; как гонятся за ним по водным пашням и забивают его в бездонной лощине; как затем его швартуют у борта и обезглавливают и как (на том же основании, на каком в былые времена заплечных дел мастеру доставалась одежда казненного) его длиннополый с прокладками сюртук становится собственностью его палача; как по прошествии должного времени его подвергают кипячению в котлах и как, подобно Седраху, Мисаху и Авденаго, его спермацет, масло и кость выходят из пламени невредимы; теперь остается заключить последнюю главу этой части описаний пересказом, я бы сказал - воспеванием, - романтической процедуры разливки его масла по бочкам и спуска их в трюм, очутившись в котором, левиафан снова возвращается в свои родные глубины, скользя, как и прежде, под водой; но увы! чтобы уж никогда не подняться на поверхность и никогда уж больше не пускать фонтанов.
Масло, еще теплое, разливают, точно горячий пунш, по шестибаррелевым бочкам; и пока полуночное море подбрасывает корабль на волнах и швыряет из стороны в сторону, огромные бочки одна за другой устанавливаются днищем к днищу, иногда вдруг срываясь и грозно, точно оползни, перекатываясь по осклизлой палубе, покуда их наконец не остановят матросы; и повсюду раздается "стук, стук, стук!" - это бьют десятки молотков, потому что каждый матрос теперь ех officio(1) превращается в бочара.
Наконец последняя пинта перелита в бочку, масло остужено, и тогда распечатываются большие люки, настежь распахнуто нутро корабля, и бочки уходят вниз, чтобы обрести покой среди волн морских.
Дело сделано, крышки люков водворяются на место и герметически задраиваются; трюмы теперь - словно замурованное подполье.
Это, думается, один из самых значительных моментов в жизни китобойца.
Сегодня палубы еще струятся кровью и жиром; на священном возвышении шканцев грудой навалены куски распиленной китовой головы; вокруг, точно во дворе пивоварни, валяются большие ржавые бочки; от дыма салотопок все поручни покрыты копотью и сажей; матросы ходят с ног до головы пропитанные маслом; и весь корабль уж кажется не корабль, а сам великий левиафан; и повсюду стоит оглушительный грохот. --------------------- (1) По долгу службы (лат )
Но проходит день-другой, вы осматриваетесь вокруг, вы прислушиваетесь - корабль как будто бы тот же самый, но не будь перед вами вельботов и салотопки, вы бы поклялись, что стоите на палубе тихого купеческого судна, на котором капитан - дотошный чистоплюй.
Необработанный спермацет обладает редким очистительным свойством.
Вот почему на китобойце палубы никогда не бывают такими белыми, как после "масляного дела", как у нас говорят.
Кроме того, из золы, собираемой после сжигания всяких остатков, без труда приготовляется очень крепкий щелок, и если где-нибудь к корабельному боку пристала слизь от китового бока, ее быстро удаляют при помощи этого щелока.
А по фальшбортам матросы старательно проходятся мокрыми тряпками, возвращая им их первоначальную чистоту.
Копоть с нижних снастей счищают.
Всевозможные орудия и инструменты, бывшие в ходу, также подвергают чистке и убирают с глаз долой.
Большая крышка, тщательно вымытая, снова водворяется над салотопкой, скрывая из виду оба котла; все бочки спрятаны, тросы свернуты в бухты и убраны; а когда в результате совместных и одновременных усилий всей команды ответственное это дело подходит к концу, люди принимаются за омовение собственных тел; переодеваются с ног до головы во все свежее и наконец выходят на белоснежную палубу, сверкая чистотой, точно женихи, повыскакивавшие прямо из элегантной Голландии.
Легкими шагами расхаживают они по двое и по трое вдоль по палубе и весело беседуют о гостиных, диванах, коврах и тонких батистах - не покрыть ли палубу коврами или, может, подвесить к снастям портьеры; да и. не худо бы, мол, было бы устраивать чаепития при лунном свете на веранде бака.
Всякое упоминание о ворвани, костях и сале в присутствии этих раздушенных моряков было бы по меньшей мере наглостью.
Они и знать ничего не знают об этих вещах, на которые вы пытаетесь издалека навести разговор.
Ступайте; и подать сюда салфетки!
Но поглядите: там, в вышине, на верхушках всех трех мачт, стоят трое дозорных и пристально высматривают вдали китов, которые, если их поймают, непременно опять запачкают старинную дубовую мебель и хоть где-нибудь оставят после себя сальное пятнышко.
Именно так; и до чего же часто случается, что после тяжелейших трудов, тянувшихся без перерыва добрых девяносто шесть часов, когда, не зная ни дня ни ночи, прямо из вельбота, где они с утра до вечера гребли, надсаживаясь до боли в запястьях, китобои ступают на палубу, чтобы таскать огромные цепи и ворочать тяжелую лебедку, и рубить, и резать, да притом еще заживо поджариваться и печься, обливаясь потом, в двойном огне - тропического солнца и тропической салотопки; затем, едва только успеют они вымыть судно и снова навести повсюду безупречную чистоту, - как часто случается, что бедняги, застегивая воротник чистой рубахи, снова слышат извечный клич:
"Фонтан на горизонте!" - и вот уже они снова плывут, чтобы сразиться с китом, и все начинается сначала.
Но, друзья мои, ведь это - человекоубийство!
Да; однако такова жизнь.
Ибо едва только мы, смертные, после тяжких трудов извлечем из огромной туши этого мира толику драгоценного спермацета, содержащегося в ней, а потом с утомительным тщанием очистим себя от ее скверны и научимся жить здесь в чистых скиниях души; едва только управимся мы с этим, как вдруг - Фонтан на горизонте! - дух наш струей взмывается ввысь, и мы снова плывем, чтобы сразиться с иным миром, и вся древняя рутина молодой жизни начинается сначала.