Носивший его имя корабль вполне достоин был такой чести; то было быстроходное и во всех отношениях отличное судно Я побывал один раз у них на борту как-то в полночь у берегов Патагонии и пил у них в кубрике превосходный флип.
Чудесное у нас с ними вышло повстречанье, все они оказались отличными собутыльниками, все до единого.
Да будет жизнь у них короткая, а смерть веселая.
Кстати, заведя речь об этом случае, происшедшем через много-много лет после того, как старый Ахав коснулся их палубы костяной пяткой, я не могу не сказать об их достославном солидном саксонском хлебосольстве; пусть мой пастор обо мне позабудет, а дьявол вспомнит, если я когда-нибудь сброшу со счетов это их превосходное качество.
Флип, я сказал?
Да, да, и мы пропускали его со скоростью десяти галлонов в час; когда же налетел шквал (ибо там шквалистое место, у берегов Патагонии), и все - в том числе и гости - были вызваны наверх брать рифы на брамселях, мы к этому времени так нагрузились, что пришлось нам тросами подтягивать друг друга на реи; а там мы, сами того не ведая, закатали вместе с парусами полы своих курток и, покуда не угомонился шторм, накрепко зарифленные, висели суровым предостережением для всех матросов - любителей выпивки.
Как бы то ни было, но мачты за борт не снесло; и мы помаленечку-полегонечку освободились и слезли вниз, настолько трезвые, что пришлось снова пропустить по стакану флипа, хотя из-за кипящей морской пены, что врывалась через люк к нам в кубрик, он оказался, на мой вкус, чересчур разбавленным и пересоленным.
А говядина была отменная - жесткая, но сочная.
Говорили, что это буйволятина; другие уверяли, что верблюжатина; что это было на самом деле, я лично решать не берусь.
Были там у них еще клецки маленькие, но сытные, правильной шарообразной формы и совершенно несокрушимые.
Казалось, проглотишь несколько штук и чувствуешь, как они у тебя в желудке перекатываются.
И если нагнешься чересчур низко, то они того и гляди выкатятся из тебя, точно бильярдные шары.
Правда, хлеб... но тут уж ничего нельзя было поделать; к тому же он был противоцинготный; коротко говоря, в хлебе содержалась единственная их свежая пища.
Но в кубрике свет был не слишком яркий, и совсем нетрудно было, пока ешь хлеб, отступить в темный уголок.
Но если взять судно в целом, от бушприта до штурвала и от клотиков до киля, если учесть размеры котлов у кока в камбузе, а также вместимость живого котла - его собственного дубленого брюха, с носа до кормы, говорю я, "Сэмюэл Эндерби" был превосходный корабль, справедливо славившийся хорошим и обильным столом, первоклассным и крепким флипом и командой, в которой все были молодцы как на подбор и славные ребята от тульи шляп до каблуков.
Но чем, по вашему мнению, можно объяснить столь широкое гостеприимство, которым знамениты были "Сэмюэл Эндерби" и некоторые другие известные мне - хотя и не все - английские китобойцы, всегда готовые угостить любого говядиной и хлебом, вином и шуткой и не скоро устававшие есть, пить и веселиться?
А я вам сейчас объясню.
Столь щедрое радушие английских китобойцев может служить предметом специального исторического исследования.
А я еще нигде не скупился на исторические китобойные исследования, если в том возникала надобность.
Предшественниками англичан в китобойном промысле были голландцы, зеландцы и датчане, от которых они переняли немало терминов, по сей день остающихся в ходу, а также, что еще существеннее, их старинные обычаи широкой жизни, в особенности обильной еды и питья.
Ибо, как правило, на английском купеческом судне матросов держат в черном теле, а на английском китобойце никогда.
И, стало быть, это безудержное китобойское радушие для англичан не является чем-то естественным и нормальным; оно случайно и нетипично и, значит, порождено особыми причинами, которые мы здесь вскрыли и сейчас еще поясним.
Занимаясь изысканиями в области левиафанической истории, я наткнулся как-то на старинный голландский фолиант, который, насколько я мог судить по исходившему от него сырому китовому запаху, трактовал о китобойном деле Заглавие у него было "Дан Купман", из чего я заключил, что он содержит бесценные мемуары какого-нибудь купора с амстердамского китобойца, ибо, как известно, на каждом китобойце ходит свой купорный мастер.
Утвердила меня в этом мнении и фамилия издателя - Фитц-Молот.
Но мой друг доктор Шевелюр, человек высокой учености, профессор нижнеголландского и верхненемецкого языков в колледже Санта Клауса и Св. Сосуда, которому я вручил эту книгу для перевода, присовокупив к ней ящик спермацетовых свечей в благодарность за труды, - этот самый доктор Шевелюр не успел бросить взгляд на обложку, как сразу же стал уверять меня, что "Дан Купман" означает не "купор", а "купец".
Так или иначе, но этот ученый нижнеголландский фолиант трактовал о голландских промыслах и содержал, среди прочих сведений, весьма интересный раздел о промысле китобойном.
Именно в этом разделе, озаглавленном
"Смеер", что значит "Сало", я нашел длинный и подробный список продуктов, которыми были наполнены кладовые и чуланы ста восьмидесяти голландских китобойцев; из этого списка в переводе доктора Шевелюра я заимствую следующие строки: 400 000 фунтов говядины 60 000 фунтов фрисландской свинины 150 000 фунтов вяленой трески 550 000 фунтов сухарей 72 000 фунтов свежего хлеба 2800 бутылей масла 24 000 фунтов тексельского и лейденского сыра 144 000 фунтов сыра (видимо, низкосортного) 1650 ведер джина 10 800 бочек пива
Обычно статистические таблицы бывают непереносимо сухи; но в данном случае это не так, ибо на читателя здесь изливаются целые бочки и ведра, кварты и пинты доброго джина и доброго веселья.
В свое время я потратил три дня на усердное переваривание означенного пива, мяса и хлеба, и при этом меня осенило немало глубоких мыслей, достойных трансцендентального и платонического приложения; а затем и я сам составил одну вспомогательную таблицу с приблизительными количествами трески и всего прочего, приходящимися на каждого нижнеголландского гарпунщика в старинной Гренландской и Шпицбергенской китобойной флотилии Прежде всего поражают грандиозные порции поглощаемого масла, а также тексельского и лейденского сыра.
Впрочем, это я отношу за счет естественно маслянистой, скользкой природы перечисленных продуктов, еще сильнее омаслившихся благодаря маслянистой природе занятия упомянутых людей, и в особенности благодаря тому, что они ведут промысел в ледовитых Полярных морях, у самых берегов Эскимосии, где на веселых пирах туземцы подымают за здоровье друг друга кубки колесного масла.
Количество пива - 10 800 бочек - тоже очень велико.
Поскольку в полярных водах промысел ведется только в течение короткого лета, характерного для тамошнего климата, весь рейс, включая путь от Шпицбергена и обратно, продолжается у голландского китобойца каких-нибудь три месяца; и если положить по 30 членов экипажа на каждом из 180 судов их китобойной флотилии, мы получим всего 5400 нижнеголландских матросов; и стало быть, ровно по две бочки пива на брата в качестве двенадцатинедельной нормы, не считая щедрой толики от 1650 ведер джина.
Ну, а чтобы эти джинно-пивные гарпунщики, до такой степени накачавшиеся спиртным, были способны стоять на носу вельбота и без промаха целиться в стремительно летящего кита, - это, казалось бы, довольно маловероятно.
И тем не менее они целились, да и попадали тоже.
Впрочем, не следует забывать, что происходило это на далеком севере, где пиво полезно для здоровья, у наших гарпунеров на экваторе пиво вызвало бы сонливость на мачте и головокружение в лодке, отчего воспоследовали бы печальные потери для Нантакета и Нью-Бедфорда.
Но ни слова больше об этом; довольно было здесь перечислено, чтобы показать, что староголландские китобои за два-три столетия до нас были любители пожить в свое удовольствие и что английские китобои наших дней не пренебрегли столь блестящим примером.
Ибо, как говорят они, плавая с пустыми трюмами по океанам, если ты не можешь извлечь из мира ничего лучшего, извлеки из него по крайней мере хороший обед.
А на этом и содержимое графина пришло к концу.
Глава CII. ПОД ЗЕЛЕНОЙ СЕНЬЮ АРСАКИД
До сих пор, описывая кашалота, я останавливался главным образом на чудесах его внешнего облика и только в самых редких случаях - на отдельных чертах и подробностях его внутреннего строения.
Однако теперь, чтобы постичь его целиком и до конца, мне надлежит расстегнуть его еще дальше, спустить чулки, снять подвязки, повыдергать крючки из ушек во всех его самых сокровенных суставах и выставить его перед вами в окончательно обнаженном виде: то есть в его абсолютном скелете.
Постой-ка, Измаил, как же так?
Откуда же ты, простой гребец на вельботе, можешь знать о том, что сокрыто у кита в глубине?
Или ученый Стабб, взгромоздившись на шпиль, читал вам лекции по анатомии китообразных? и демонстрировал аудитории, подняв при помощи лебедки, образец китового ребра?
Объяснись же, Измаил.
Разве ты можешь разложить у себя на палубе взрослого левиафана, как раскладывает повар на блюде жареного поросенка?
Ведь не можешь, верно?
До сих пор, Измаил, ты правдиво рассказывал о том, что видел собственными глазами; но теперь остерегись, ты присваиваешь себе исключительное право Ионы - право говорить о стропилах и балках; о прогонах, коньковом брусе, лагах и пилястрах, составляющих каркас левиафана; а также, быть может, о мыловарнях и маслобойках его внутренностей.
Я признаю, что со времен Ионы мало кому из китобоев удавалось проникнуть глубоко под шкуру взрослого кита; однако мне была дарована счастливая возможность изучить его анатомию в миниатюре.