- Капитан Ахав ошибается; это я.
В трюме масло течет, сэр.
Нужно вскрыть трюм и выкатить бочки.
- Вскрыть трюм и выкатить бочки?
Теперь, когда мы уже подходим к Японии, остановиться здесь на неделю, чтобы залатать охапку старых ободьев?
- Либо мы сделаем это, сэр, либо за один день потеряем больше масла, чем сумеем, быть может, накопить за год.
То, ради чего мы проделали двадцать тысяч миль, стоит сберечь, сэр.
- Да, так; если только мы это получим.
- Я говорил о масле в нашем трюме, сэр. ---------------------- (1) На китобойцах, имеющих на борту значительное количество масла, дважды в неделю обязательно спускают в трюм шланг и обливают бочонки с маслом морской водой, которая затем выкачивается по частям корабельными насосами Таким образом, бочкам не дают рассохнуться, а выкачивая понемногу воду, моряки сразу же могут заметить по ней любую течь в своем драгоценном грузе. -Примеч. автора.
- А я вовсе не говорил и не думал о нем.
Ступай!
Пусть течет!
Я сам весь протекаю. Да!
Течь на течи; весь полон худыми бочонками, и все эти худые бочонки едут в трюме худого корабля; положение куда хуже, чем у "Пекода".
И все-таки я не останавливаюсь, чтобы заткнуть свою течь; ибо как ее найти в глубоко осевшем корпусе, да и можно ли надеяться заткнуть ее, даже если найдешь, в разгар свирепого шторма жизни?
Старбек!
Я приказываю не вскрывать трюма!
- Что скажут владельцы, сэр?
- Пусть владельцы стоят в Нантакете на берегу и пытаются своими воплями перекрыть тайфуны.
Что за дело до них Ахаву?
Владельцы, владельцы.
Что ты все плетешь мне, Старбек, об этих несчастных владельцах, будто это не владельцы, а моя совесть?
Пойми, единственный истинный владелец - тот, кто командует; а совесть моя, слышишь ли ты? совесть моя в киле моего корабля. Ступай наверх!
- Капитан Ахав, - проговорил побагровевший помощник, сделав шаг в глубь каюты с такой странно почтительной и осторожной отвагой, которая, казалось, не только избегала малейшего внешнего проявления, но и внутренне наполовину не доверяла самой себе.
- И повыше меня человек спустил бы тебе то, чего никогда не простил бы более молодому; да и более счастливому, капитан Ахав.
- Дьявольщина!
Ты что же, осмеливаешься судить меня? Наверх!
- Нет, сэр, я еще не кончил.
Я умоляю вас, сэр.
Да, я осмеливаюсь - будьте снисходительнее. Разве нам не надо получше понять друг друга, капитан Ахав?
Ахав выхватил заряженный мушкет из стойки (составляющей предмет обстановки в каюте чуть ли не всякого судна в южных рейсах) и, направив его Старбеку в грудь, вскричал:
- Есть один бог - властитель земли, и один капитан - властитель "Пекода". Наверх!
Какое-то мгновение при виде сверкающих глаз старшего помощника и его горящих щек можно было подумать, что его и в самом деле опалило пламенем из широкого дула.
Но он поборол свои чувства, выпрямился почти спокойно и, уходя из каюты, задержался на секунду у двери:
- Ты обидел, но не оскорбил меня, сэр; и все-таки я прошу тебя: остерегись. Не Старбека - ты бы стал только смеяться; но пусть Ахав остережется Ахава; остерегись самого себя, старик.
- Он становится храбрым, и все-таки подчиняется; вот она, храбрость с оглядкой! - проговорил Ахав, когда Старбек скрылся.
- Что такое он сказал? Ахав остерегись Ахава - в этом что-то есть!
И он, нахмурив свое железное чело, стал расхаживать взад и вперед по тесной каюте, бессознательно опираясь на мушкет, словно на трость; но вот глубокие борозды у него на лбу разошлись, и, поставив на место мушкет, он вышел на палубу.
- Ты очень хороший человек, Старбек, - вполголоса сказал он своему помощнику; а затем крикнул матросам:
- Убрать брамсели! фор- и крюйс-марсели на рифы; грот-марсель обрасопить! Тали поднять и вскрыть трюм!
Напрасно стали бы мы гадать, что побудило на этот раз Ахава поступить так со Старбеком.
Быть может, то был в нем проблеск искренности или простой расчет, который при данных обстоятельствах решительно не допускал ни малейшего проявления неприязни, даже мимолетной, в одном из главных командиров на корабле.
Как бы то ни было, но приказание его было выполнено, и трюм вскрыт.
Глава СХ. КВИКЕГ И ЕГО ГРОБ
После тщательного осмотра оказалось, что бочки, загнанные в трюм в последнюю очередь, все целехоньки и что, стало быть, течь где-то ниже.
И вот, воспользовавшись тем, что на море было затишье, мы решили забраться в самую глубину трюма. Взламывая крепи, уходили мы все ниже и ниже, нарушая тяжелую дрему огромных стогаллонных бочек в нижних ярусах, точно выгоняя великанских кротов из полуночной тьмы навстречу дневному свету.
Мы проникли на такую глубину, где стояли такие древние, изъеденные временем, заплесневелые гигантские бочки, что прямо в пору было приняться за поиски замшелого краеугольного бочонка, наполненного монетами самого капитана Ноя и обклеенного объявлениями, в которых Ной тщетно предостерегает безумный старый мир от потопа.
Один за другим выкатывали мы наверх бочонки с питьевой водой, хлебом, солониной, связки бочарных клепок и железных ободьев, так что под конец по палубе уже трудно стало ходить; гулко отдавалось от шагов эхо в порожних трюмах, будто вы расхаживали над пустыми катакомбами; и судно мотало и болтало на волнах, точно наполненную воздухом оплетенную бутыль.
Тяжела стала у "Пекода" голова, как у школяра, вызубрившего натощак Аристотеля.
Хорошо еще, что тайфуны не вздумали навестить нас в ту пору.