О Смерть! почему не приходишь ты в нужную минуту?
Если бы ты взяла к себе старого кузнеца, прежде чем свершились его гибель и разорение, тогда осталось бы у молодой вдовы ее сладкое горе, а у сирот был бы всеми почитаемый и воспетый семейными преданиями покойный отец, о котором они могли бы думать в последующие годы; и у всех - беззаботная жизнь с достатком.
Но смерть скосила себе какого-то добродетельного старшего брата, от чьих неутомимых ежедневных трудов целиком зависело существование совсем другой семьи, а этого хуже чем никчемного старика оставила стоять на ниве до тех пор, покуда мерзкое гниение жизни не сделает его еще более пригодным для жатвы.
К чему пересказывать остальное?
Все реже и реже раздавались удары молота в подвале; и всякий день каждый новый удар был слабее, чем предыдущий; жена, застыв, сидела у окна и глядела сухими, блестящими глазами на заплаканные личики своих детей; мехи опали; горн задохнулся золой; дом продали; мать погрузилась в высокую траву деревенского погоста, и дети, проводив ее, вскоре последовали за нею; и бездомный, одинокий старик, спотыкаясь, вышел на дорогу бродягой в трауре; и не было почтения его горю, и самые седины его были посмешищем для льняных кудрей.
Кажется, у такой жизни один только желанный исход - Смерть; но ведь Смерть - это лишь вступление в область Неведомого и Испытанного; это лишь первое приветствие бескрайним возможностям Отдаленного, Пустынного, Водного, Безбрежного; вот почему перед взором ищущего смерти человека, если он еще сохранил в душе какое-то предубеждение против самоубийства, океан, все принимающий, все поглотивший, заманчиво расстилает огромную равнину невообразимых захватывающих ужасов и чудесных, неиспытанных приключений; будто из бездонных глубин тихих океанов, поют ему тысячи сирен: "Ступай сюда, страдалец, здесь новая жизнь, не отделенная от старой виною смерти; здесь небывалые чудеса, и чтобы их увидеть, тебе не надо умирать.
Сюда, сюда! Погреби себя в этой жизни, ведь она для твоего теперешнего сухопутного мира, ненавистного и ненавидящего, еще отдаленнее и темнее, чем забвение смерти.
Ступай сюда! Поставь и себе могильный камень на погосте и ступай сюда, ты будешь нам мужем!"
И наслушавшись этих голосов, несшихся с Востока и Запада ранехонько на заре и на исходе дня, душа кузнеца отозвалась: "Да, да, я иду!"
Так ушел Перт в плавание на китобойце.
Глава CXIII. КУЗНЕЧНЫЙ ГОРН
Запеленатый по самую свою всклокоченную бороду в жесткий передник из акульей кожи, Перт стоял как-то в полдень между горном и наковальней, которая помещалась на подставке из железного дерева, и одной рукой держал на углях наконечник для пики, а другой управлялся с легкими своего горна, когда к нему подошел капитан Ахав с небольшим и ветхим кожаным мешком в руках.
На некотором расстоянии от горна угрюмый Ахав остановился и стоял до тех пор, пока Перт не вытащил из огня железный наконечник и не стал, положив на наковальню, бить по нему молотом, так что раскаленная красная масса испустила в воздух густую трепетную стаю искр, которая пролетела возле самого Ахава.
- Это твои буревестники, Перт? они всегда летают за тобою. Эти птицы приносят счастье, но не всем: видишь? они обжигают; но вот ты, ты живешь среди них и не получил ни одного ожога.
- Потому что я уже весь обожжен, с головы до ног, капитан Ахав, - отозвался Перт, опершись на свой молот, - меня уже нельзя обжечь; во мне и так уже все спеклось.
- Ну, ну, довольно.
Твой увядший горестный голос звучит слишком спокойно, слишком здраво для моего слуха.
Я и сам не в раю, и я не могу переносить несчастья других, если они не оборачиваются безумием.
Тебе следовало бы сойти с ума, кузнец; скажи, почему ты не сошел с ума?
Как можешь ты терпеть, не сойдя с ума?
Неужто небеса и по сей день так ненавидят тебя, что ты не можешь сойти с ума? Что это ты делал?
- Перековывал старый наконечник для пики, сэр; на нем были борозды и зазубрины.
- А разве ты можешь снова сделать его гладким, кузнец, после того как он сослужил такую службу?
- Думаю, что могу, сэр.
- И ты, наверное, можешь разгладить всякие борозды и зазубрины, кузнец, как бы тверд ни был металл?
- Так, сэр, думаю, что могу. Все борозды и зазубрины, кроме одной.
- Взгляни же сюда! - страстно воскликнул Ахав, приблизившись к Перту и опершись обеими руками ему на плечи; - взгляни сюда, сюда, можешь ли ты разгладить такую борозду, кузнец? - И он провел ладонью по своему нахмуренному челу. - Если бы ты мог это сделать, кузнец, с какой бы радостью положил я свою голову на эту наковальню и почувствовал бы, как самый твой тяжелый молот опустится у меня между глазами!
Отвечай!
Можешь ли ты разгладить эту борозду?
- Эту, сэр? Я ведь сказал, что могу разгладить все борозды, кроме одной. Это она и есть.
- Так, старик, это она и есть; верно, кузнец, ее не разгладишь; ибо хотя ты видишь ее здесь у меня на коже, она в действительности врезалась уже в кость моего черепа - он весь изрезан морщинами!
Но оставим детские разговоры; довольно тебе на сегодня острог и пик.
Гляди! - И он потряс своим кожаным мешком, будто он был набит золотыми монетами.
- Я тоже хочу дать тебе заказ. Мне нужен гарпун, Перт, такой, чтобы тысяча чертей в одной упряжке не могла бы его разогнуть; такой, чтобы сидел у кита в боку, как его собственный плавник.
Вот из чего ты его сделаешь, кузнец, - и он швырнул мешок на наковальню. -Здесь собраны гвозди, какими прибивают стальные подковы скаковых лошадей.
- Гвозди для подков, сэр?
Да знаешь ли ты, капитан Ахав, что это у тебя самый лучший и самый стойкий материал, с каким мы, кузнецы, имеем дело?
- Да, я знаю это, старик; эти гвозди сварятся вместе и будут держаться, словно на клею, состряпанном из расплавленных костей убийц.
Живей! Выкуй мне гарпун.
Но прежде ты должен выковать мне двенадцать прутьев, чтобы из них сделать стержень; скрути, перевей их и свари из них стержень, как сучат канат из прядей и каболок.
Живее!
Я раздую пламя.
Когда двенадцать прутьев были готовы, Ахав стал собственноручно испытывать их, скручивая один за другим вокруг длинного и толстого железного болта.
- Этот с изъяном, Перт, - отбросил он последний.
- Перековать надо.
Потом, когда Перт уже собрался было сваривать двенадцать прутьев, Ахав жестом остановил его и сказал, что он сам будет ковать свой гарпун.
И вот, придыхая и покрякивая, он принялся бить молотом по наковальне, Перт подавал ему один за другим раскаленные прутья, из гудящего горна вырывались высокие языки пламени, а в это время возле них остановился неслышно приблизившийся парс и склонил перед огнем голову, точно призывая на их работу не то проклятие, не то благословение.
Но когда Ахав поднял взгляд, он, незамеченный, скользнул прочь.
- Чем там занимается эта шайка люциферов? - буркнул Стабб на полубаке.
- Этот парс чует огонь, что твоя серная спичка, и сам он пахнет паленым, точно запал накалившегося мушкета.