Но вот наконец стержень, уже сваренный воедино, нагрет последний раз; и Перт, чтобы охладить, сунул его в бочонок с водой, так что струя горячего пара с шипением вырвалась прямо в лицо Ахаву, который стоял, наклонившись, рядом.
- Ты что, хочешь выжечь на мне клеймо? - вскричал он, отпрянув и скривившись от боли. - Что же, значит, я выковал себе только орудие пытки?
- Боже упаси, сэр, только не это; но меня страшит одна мысль, капитан Ахав.
Не для Белого ли Кита предназначается этот гарпун?
- Для белого дьявола!
Но теперь мне нужны лезвия, тебе придется ковать их самому, старик.
Вот тебе мои бритвы из лучшей стали; бери, и пусть зубцы моего гарпуна будут остры, как морозные иглы Ледовитого моря.
Одно мгновение старый кузнец неподвижно разглядывал бритвы, точно рад был бы не прикасаться к ним.
- Бери, бери их, старик, они мне не нужны; ибо я теперь не бреюсь, не ужинаю и не читаю молитв, пока... но довольно, за работу!
Вскоре стальной наконечник, которому Перт придал форму стрелы, уже венчал новый гарпун, приваренный к его стержню, и кузнец, готовясь раскалить лезвие в последний раз перед закалкой, крикнул Ахаву, чтобы тот придвинул поближе бочонок с водой.
- Нет, нет, не надо воды; я хочу дать ему настоящую смертельную закалку.
Эй, там наверху!
Тэштиго, Квикег, Дэггу!
Что скажете вы, язычники?
Согласны ли вы дать мне столько крови, чтобы она покрыла это лезвие, - и он поднял гарпун высоко в воздух.
Три темные головы согласно кивнули: Да.
Были сделаны три надреза в языческой плоти, и так был закален гарпун для Белого Кита.
- Ego non baptizo te in nomine patris, sed in nomine diaboli!(1) - дико вскричал Ахав, когда пагубное железо, шипя, поглотило кровь своего крещения.
Перебрав все запасные древки, хранившиеся в трюме, Ахав остановился на одном - оно было из американского орешника, и кора еще одевала его. Его вставили в железный раструб.
Затем размотали бухту нового троса, отрезали саженей десять и сильно натянули на шпиле.
Ахав прижал трос ногой, и тот запел, как струна. Тогда, низко наклонившись и удостоверившись, что в канате нет ни узлов, ни утолщений, Ахав воскликнул:
- Отлично! Теперь можно закреплять рукоятку!
Трос с одного конца распустили, и растянутые волокна накрутили, навили в раструб гарпуна; потом сюда прочно вогнали древко; после этого свободный конец надежно закрепили, туго переплетя штертом.
Теперь, когда все было готово, дерево, железо и пенька - словно три парки - стали неотделимы друг от друга, и тогда Ахав угрюмо зашагал прочь, унося свое оружие; а удары его костяной ноги и удары орешникового древка гулко отдавались по палубе.
Но он еще не успел скрыться у себя в каюте, когда позади него раздался едва слышный, диковинный, чуть насмешливый и в то же время прежалостный звук.
О Пип! сам твой горький смех, твой праздный, но настороженный взгляд - все твои странные ужимки переплелись многозначительно с мрачной судьбой этого унылого корабля, и ты же еще над ним насмехался! ----------------------- (1) Я крещу тебя не во имя отца, а во имя дьявола! (лат.)
Глава CXIV. ПОЗОЛОТА
Проникая все глубже и глубже в центр японского промыслового района, "Пекод" был теперь весь охвачен охотничьей горячкой.
Подчас в тихую прохладную погоду матросам случалось не выходить из вельботов по двенадцати, пятнадцати, восемнадцати, а то и двадцати часов подряд; они то гребли изо всех сил, то шли под парусом, гоняясь за китом, то в короткий и сладостный перерыв сидели неподвижно иногда целый час, ожидая, пока он всплывет на поверхность; но плоды их трудов были невелики.
В такие дни, когда сидишь под лучами нежаркого солнца и целый день тебя качают неторопливые, отлогие валы; когда сидишь в своем вельботе, легком, точно берестовый челн, в приятной беседе с ласковыми волнами, которые, словно котята у очага, мурлычут и трутся о борт, тогда-то и начинаешь испытывать сонное блаженство и, глядя на безмятежно прекрасную и сверкающую шкуру океана, забываешь о тигрином сердце, что бьется под ней; и никак не заставишь себя помнить о том, что вслед за этой бархатной лапой придет беспощадный клык.
В такие дни скиталец в своем вельботе проникается к морю каким-то сыновним, доверчивым чувством, которое сродни его чувству к земле; море для него - словно бескрайняя цветущая равнина, и корабль, плывущий вдали, так что одни только мачты виднеются над горизонтом, пробирается как будто не по высоким волнам, а по высокой траве холмистой прерии; так лошади переселенцев на Дальнем Западе тонут в удивительном разливе зелени по самые уши, которые одни только настороженно поднимаются из травы.
Узкие, нехоженые лощины, голубые, мягкие склоны холмов; когда певучая тишина воцаряется над ними, ты, кажется, готов поклясться, что видишь усталых ребятишек, что, набегавшись, спят на полянках, а кругом сияет радостный май и лесным цветам пришла пора распускаться.
И все это сливается с ощущением таинственности в твоей душе, и вымысел встречается с действительностью, и, взаимно проницая друг друга, они образуют одно нерасторжимое целое.
Подобные умиротворяющие видения - как ни мимолетны они - оказывали свое воздействие, пусть также мимолетное, даже на Ахава.
Но если эти тайные золотые ключи отмыкали двери к его тайным золотым сокровищам, то стоило ему дохнуть на них, и они тут же тускнели.
О зеленые лощины! О бескрайние ландшафты вечной весны духа; здесь - хотя убийственный суховей земной жизни давно уже спалил вас, - только здесь может еще человек валяться и кататься, точно резвый однолеток в клевере поутру, и одно какое-то мгновение ощущать на своих боках прохладную росу бессмертной жизни.
Если бы только, о господи! эти благословенные минуты затишья могли длиться вечно!
Но путаные, обманчивые нити жизни плетутся утком по основе: прямо - штили, поперек - штормы; на каждый штиль - по шторму.
В этой жизни нет прямого, необратимого развития; мы движемся не по твердым ступеням, чтобы остановиться у последней, - от младенческой бессознательности, через бездумную веру детства, через сомнение подростка (всеобщий жребий), скептицизм, а затем и неверие к задумчивому отдохновению зрелости, которое знаменуется словами "Если б".
Нет, пройдя одну ступень, мы описываем круг еще и еще раз и всегда остаемся одновременно и младенцами, и детьми, и подростками, и мужчинами с вечным "Если б".
Где лежит последняя гавань, в которой мы пришвартуемся навеки?
В каком горнем эфире плывет этот мир, от которого и самые усталые никогда не устанут?
Где прячется отец подкидыша?
Наши души подобны сиротам, чьи невенчанные матери умерли в родах; тайна нашего отцовства лежит в могиле, и туда мы должны последовать, чтобы узнать ее.
В тот же самый день, глядя за борт своего вельбота в ту же самую золотую глубину, Старбек тихо промолвил:
- О бездонная, неизъяснимая прелесть, какою любуется любовник во взгляде своей возлюбленной! Не говори мне о твоих острозубых акулах и о твоем людоедском коварстве.
Пусть вера вытеснит истину, пусть вымысел вытеснит память, я гляжу в самую глубину, и я верую.
А Стабб подскочил, точно рыба, сверкая чешуей в золотистом свете:
- Я Стабб, и всякое бывало в моей жизни; но вот я, Стабб, клянусь, чтоб Стабб всегда и везде был весел!
Глава CXV. "ПЕКОД" ВСТРЕЧАЕТ "ХОЛОСТЯКА"