Рожденный землей, я вскормлен морем; хоть горы и долы взлелеяли меня, вы, морские валы, мои молочные братья!
Глава CXVII. КИТОВАЯ ВАХТА
Четыре кита, которых загарпунили в тот вечер, были широко разбросаны по глади вод; одного забили далеко с наветренной стороны, другого поближе, с подветренной, один оказался за кормой и один впереди по курсу.
Этих трех последних успели подобрать еще до наступления темноты: к четвертому же, которого унесло по ветру, до утра подойти было невозможно; он остался на плаву, и вельбот, добывший его, всю ночь качался подле; это был вельбот Ахава.
Шест с флагом был вставлен торчком в дыхало мертвому киту; и фонарь, свисавший с шеста, бросал бегучие, тревожные отблески на черную, лоснящуюся спину и далеко по ночным волнам, которые ласково колыхались у огромной китовой туши, словно робкий прибой у песчаного берега.
Ахав и вся команда его вельбота спали; бодрствовал один только парс; он сидел, поджав ноги, на носу и следил за призрачной игрой акул, которые извивались вокруг кита, постукивая хвостами по тонким кедровым бортам.
А в воздухе трепетал какой-то легкий звук, словно стонали легионы непрощенных призраков Гоморры над Асфальтовым морем.
Ахав вздрогнул и очнулся от своей дремоты; лицом к лицу напротив него сидел парс. Схваченные обручем ночной тьмы, они казались последними людьми на залитой потопом планете.
- Опять мне снилось это, - промолвил он.
- Катафалк?
Разве не говорил я тебе, старик, что не будет у тебя ни катафалка, ни гроба?
- Да и бывают ли катафалки у тех, кто умирает в море?
- Но я говорил тебе, старик, что прежде, чем ты сможешь умереть в этом плавании, ты должен увидеть на море два катафалка; один - сооруженный нечеловеческими руками; а видимая древесина второго должна быть произросшей в Америке.
- Так, так! странное это зрелище, парс, - катафалк с плюмажем плывет по океану, а волны-плакальщицы катятся вслед.
Ха! нет уж, такое зрелище мы увидим не скоро.
- Можешь верить, можешь не верить, но ты не умрешь, покуда не увидишь его, старик.
- А что там говорилось насчет тебя, парс?
- Даже в твой последний час я все же отправлюсь впереди тебя твоим лоцманом.
- И когда ты так отправишься впереди меня, - если это когда-нибудь случится, - тогда, прежде чем я смогу последовать за тобой, ты снова должен будешь явиться мне, чтобы вести меня? Так?
Ну что ж, если бы я верил всему этому, о мой лоцман и кормчий! тут видел бы я два залога того, что я еще убью Моби Дика и сам останусь жить.
- Вот тебе и еще один залог, старик, - проговорил парс, и глаза его вспыхнули, точно светляки в ночи. - Только пенька может причинить тебе смерть.
- Виселица, хочешь ты сказать. В таком случае я бессмертен на суше и на море! - язвительно расхохотался Ахав. - Бессмертен на суше и на море!
Потом оба они разом замолчали.
Подкралась серая заря, гребцы, спавшие на дне лодки, поднялись, и еще до полудня забитый кит был доставлен к борту "Пекода".
Глава CXVIII. КВАДРАНТ
Промысловый сезон на экваторе приближался; и всякий раз, как Ахав выходил из каюты и задирал голову, бдительный рулевой тут же начинал перебирать рукоятки штурвала, матросы со всех ног бросались к фалам и стояли там, повернув взоры к прибитому дублону, в нетерпении ожидая команды лечь на курс к экватору.
Наконец прозвучала долгожданная команда.
Дело близилось к полудню; Ахав сидел на носу своего высоко подвешенного вельбота и готовился, как обычно, начать наблюдение за солнцем, чтобы определить его высоту.
Летние дни в японских водах подобны потокам лучезарного света.
Ослепительно яркое японское солнце кажется пламенеющим фокусом безмерно огромного зажигательного стекла - стеклянистого океана.
Небо блестит, как лакированное; на нем ни единого облачка; горизонт переливается; и вся эта нагота бесконечного сияния - точно непереносимый блеск божьего трона.
Хорошо еще, что квадрант Ахава был снабжен цветными стеклами, чтобы глядеть сквозь них на солнечный костер.
Так он сидел несколько минут, покачиваясь в лад с кораблем и держа перед глазами свой астрологический инструмент, и ждал того единственного мгновенья, когда солнце займет свое единственное место на меридиане.
А между тем как все его внимание было поглощено этим занятием, на палубе, внизу под ним, стоял на коленях парс и, как и капитан, подняв лицо к небу, глядел на то же самое солнце; только глаза его были наполовину прикрыты веками, и дикое лицо казалось землисто-бесстрастным.
Наконец необходимые наблюдения были проделаны; и, черкая карандашом на своей костяной ноге, Ахав скоро вычислил точную широту, на какой он находился в то мгновение.
Потом, помолчав немного, он снова поглядел на солнце и пробормотал:
- О ты, светлый маяк! ты, всемогущий, всевидящий кормчий! ты говоришь мне правду о том, где я нахожусь, но можешь ли ты хоть отдаленным намеком предсказать мне, где я буду завтра?
Или сообщить мне, где находится в этот самый миг другое существо, не я?
Где сейчас Моби Дик?
В это мгновение ты, быть может, глядишь на него.
Вот эти глаза мои вперились прямо в твой глаз, что даже сейчас видит его; в тот глаз, что точно так же видит сейчас неведомые предметы с той - недоступной - твоей стороны, о солнце!
Затем он поглядел на свой квадрант и, перебирая пальцами его многочисленные кабалистические приспособления, снова задумчиво проговорил:
- Глупая детская игрушка! игрушка, какой развлекаются высокомерные адмиралы, коммодоры и капитаны; мир кичится тобой, твоим хитроумием и могуществом; но что в конечном-то счете умеешь ты делать? Только показывать ту ничтожную, жалкую точку на этой широкой планете, в которой случается быть тебе самой и руке, тебя держащей. И все! и больше ни крупицы.
Ты не можешь сказать, где будет завтра в полдень вот эта капля воды или эта песчинка; и ты осмеливаешься в своем бессилии оскорблять солнце!
Наука!
Будь проклята ты, бессмысленная игрушка; и проклятие всему, что посылает взгляд человека к этим небесам, чье непереносимое сияние лишь опаляет его, как эти мои старые глаза опалил сейчас твой свет, о солнце!
К горизонту устремлены от природы глаза человека, а не ввысь из его темени. Бог не предназначал его взирать на небесную твердь.
Будь проклят ты, квадрант! - и он швырнул его на палубу. - Впредь не буду я проверять по тебе мой земной путь; судовой компас и лаг - они поведут меня и будут указывать мне мое место на море.
Вот так, - добавил он, спускаясь на палубу, - вот так топчу я тебя, ничтожная безделка, трусливо указывающая в вышину; вот так размозжу и уничтожу я тебя!
И в то время, как безумный старик, говоря это, топтал прибор то живой, то мертвой ногой, победное презрение, как бы предназначавшееся Ахаву, и фаталистическое отчаяние, словно бы в своей судьбе, - оба эти чувства промелькнули по немому недвижному лицу парса.