Моряки бессознательно чувствуют его вину.
Обычным своим шутливым и в то же время серьезным тоном они шепчут друг другу: "Говорю тебе, Джек, он ограбил вдовицу", или
"Видал, Джо? Это двоеженец", или
"Сдается мне, Гарри, дружище, что он прелюбодей, сбежавший из тюрьмы в старой Гоморре, или, может, беглый убийца из Содома".
Один из матросов подбегает к причалу, возле которого ошвартовано судно, и читает наклеенное на свае объявление, в котором предлагаются пятьсот золотых монет за поимку отцеубийцы, а ниже имеется описание внешности преступника.
Он читает и поглядывает то на Иону, то на бумагу, а его товарищи сгрудились вокруг Ионы и понимающе молчат, готовые сразу же схватить его.
Устрашившись, дрожит Иона, призывая на помощь всю свою храбрость, чтобы скрыть страх, и только выглядит от этого еще большим трусом.
Он не признается себе, что его в чем-то подозревают, но это само по себе довольно подозрительно.
Вот он и стоит там, покуда матросы не убеждаются, что он - не тот человек, о котором говорится в бумаге, и расступаются, пропуская его вниз к капитанской каюте.
"Кто там? - кричит капитан, не поднимая головы над своим столом, за которым он в спешке выправляет бумаги для таможни. - Кто там?"
О, как жестоко этот безобидный вопрос ранит душу Ионы!
Он уже, кажется, готов повернуться и снова бежать прочь.
Но потом овладевает собою.
"Мне нужно добраться на этом судне до Фарсиса. Скоро ли вы отплываете, сэр?"
До сих пор капитан, занятый своими бумагами, сидел, не поднимая головы, и не видел Ионы, хотя тот и стоит прямо перед ним. Но при звуках этого глухого голоса он сразу же устремляет на Иону пристальный взгляд.
"Мы отплываем с приливом", - медленно отвечает он наконец, все еще внимательно глядя на своего посетителя.
"Не скорее, сэр?" - "И так достаточно скоро для всякого честного пассажира".
Ага, Иона, еще один удар!
Но Иона быстро переводит разговор в другое русло.
"Я иду с вами, - говорит он. - Вот деньги. Сколько это будет стоить? Я заплачу сейчас".
Ибо здесь недаром нарочито говорится, собратья мои матросы, что он "отдал плату за проезд" еще до того, как корабль отчалил.
И в общей ткани рассказа эта подробность полна особого смысла.
Капитан этот, друзья мои, был из таких людей, чья проницательность различает всякое преступление, но чья алчность разоблачает лишь преступления неимущих.
В этом мире, братья, Грех, который может заплатить за проезд, свободно путешествует и не нуждается в паспорте, тогда как Добродетель, если она нища, будет задержана у первой же заставы.
Капитан решает измерить глубину Ионина кармана, прежде чем высказать о нем свое мнение.
Он запрашивает с него тройную цену, и Иона соглашается.
Теперь капитан убедился, что Иона - беглый преступник, но он все же решает помочь беглецу, златом мостящему себе дорогу.
Однако, когда Иона без колебаний вытаскивает свой кошелек, благоразумные подозрения охватывают капитана.
Каждую монету он бросает об стол, чтоб проверить, не фальшивая ли она.
Ну, во всяком случае, это не фальшивомонетчик, говорит он себе и вносит Иону в список пассажиров.
"Укажите мне мою каюту, сэр, - обращается тогда к нему Иона.
- Я устал, добираясь сюда, и нуждаюсь в отдыхе". -
"По тебе и видно, - замечает капитан. - Вот твоя каюта".
Иона входит в каюту и поворачивается, чтобы запереть дверь, но в замке нет ключа.
А капитан, слыша, как он там без толку возится с дверью, смеется тихонько и бормочет себе под нос что-то относительно тюремных камер, которые не разрешается запирать изнутри.
Иона прямо, как был, в одежде и покрытый пылью, валится на койку и видит, что потолок в этой маленькой каюте чуть ли не касается его лба.
Воздух здесь спертый, Ионе трудно дышать.
Уже теперь, в этой тесной норе, расположенной ниже ватерлинии, испытывает Иона вещее предчувствие того удушливого часа, когда кит заключит его в самой тесной темнице своего чрева.
Слегка покачивается привинченная к переборке висячая лампа; под тяжестью последних тюков судно накренилось в сторону причала, и лампа вместе с язычком пламени висит теперь немного косо по отношению к самой каюте; хотя в действительности, безукоризненно прямая, она лишь делала очевидной всю обманчивость и лживость тех уровней, среди которых она покачивалась.
Лампа тревожит, пугает Иону; лежа у себя на койке, он усталыми глазами обводит каюту, и не на чем отдохнуть беспокойному взору этого доселе удачливого беглеца.
А двусмыслие лампы внушает ему все больший страх.
Все перекошено - пол, потолок, переборки.
"Вот так же и совесть моя висит во мне, - стонет он, - прямо вверх устремлено ее жгучее пламя, но искривлены все приделы моей души".
Как человек, который после пьяного ночного пиршества торопится к своему ложу, хоть голова у него еще кружится, а уже укоры совести начинают запускать в душу стальные крючья вроде тех шипов на упряжи римского скакуна, что тем глубже впиваются ему в грудь, чем сильнее рвется он вперед; подобно этому человеку, который в мучительной дурноте мечется у себя на постели, моля Бога, чтобы Он даровал ему небытие, покуда длится это жалкое состояние, и наконец среди водоворота мук чувствует, как его охватывает глубокое оцепенение, подобное тому, в какое погружается умирающий от потери крови, ибо больная совесть - это та же рана, и ничем нельзя унять кровотечения; вот так и Иона, проведя на своей койке долгие мучительные беспокойные часы, наконец под тяжестью чудодейственного страдания погружается в зеленые глубины сна.
Но вот наступило время прилива; отданы швартовы, и от безлюдной пристани, сильно кренясь, отваливает судно и уходит в море, взяв курс на Фарсис.
Это был первый в истории контрабандистский корабль, друзья мои. И контрабандой был Иона.
Но море восстает, оно не желает нести неправедный груз.
Разразился ужасный шторм, он грозит разнести корабль в щепы.
Но теперь, когда боцман зовет всех наверх, когда с гулом летят за борт ящики, тюки и кувшины, под вой ветра и людские вопли, под дробный топот ног, от которого ходуном ходит дощатая палуба прямо у него над головой, - среди всего этого неистового рева Иона спит своим страшным сном.
Он не видит черного неба и бушующего моря, не чувствует, как рассаживаются шпангоуты, и не чует, не ведает, что уж теперь издалека, рассекая волны, мчится за ним вдогонку, разинув пасть, огромный кит.