Ты будешь сидеть на моем стуле, привинченном к полу; ты должен быть в нем еще одним винтиком.
- Нет, нет, нет! Сэр, ваше тело изувечено, возьмите всего меня вместо второй вашей ноги, вы лишь наступите на меня, сэр, я больше ни о чем не прошу, только бы мне послужить вам, быть вашей рукой или ногой.
- О, вопреки миллионам негодяев, это порождает во мне слепую веру в невянущую преданность человека, а ведь он чернокожий! и помешанный! но, видно, и впрямь подобное излечивается подобным, это относится и к нему, он опять становится здоровым.
- Мне говорили, сэр, что Стабб как-то раз покинул маленького бедняжку Пипа, чьи кости лежат теперь на дне, белы как снег, хоть и черна была при жизни его кожа.
Но я никогда не покину вас, сэр, как Стабб покинул его.
Сэр, я должен пойти с вами.
- Если ты будешь и дальше так говорить со мной, замысел Ахава потерпит в его душе крушение.
Нет, говорю я тебе, это невозможно.
- О мой добрый господин, господин, господин!
- Будешь плакать, так я убью тебя! Остерегись, ведь Ахав тоже безумен.
Прислушивайся, и ты часто будешь слышать удары моей костяной ноги по палубе и будешь знать, что я все еще там.
А теперь я покину тебя.
Руку - вот так!
Ты верен мне, малыш, как верен круг своему центру.
Ну, да благословит тебя бог на веки вечные; и если дойдет до этого - да спасет тебя бог на веки вечные, и пусть случится то, чему суждено быть. (Ахав уходит; Пип делает шаг вперед.)
- Вот здесь стоял он мгновение назад; я стою на его месте, но я один-одинешенек.
Будь тут сейчас хоть бедняжка Пип, мне бы и то легче было вытерпеть, но его нет, он пропал.
Пип!
Пип!
Динь-дон-динь!
Кто видел Пипа?
Он, должно быть, здесь наверху, надо попробовать дверь.
Как? Ни замка, ни крючка, ни засова, а все-таки не открывается?
Это, верно, чары, он ведь велел мне оставаться здесь. Правда, правда, да еще сказал, что этот стул - мой.
Вот так, я усядусь сюда, откинусь, прислонюсь к переборке и буду сидеть в самой середине корабля, а все его три мачты и весь его корпус будут передо мной.
Старые матросы рассказывают, что великие адмиралы на черных флагманах сядут иной раз за стол и давай распоряжаться целыми шеренгами капитанов и лейтенантов.
Ха! что это? эполеты! эполеты! отовсюду теснятся эполеты!
Передавайте по кругу графины; рад вас видеть; наливайте, месье.
Как-то странно это, когда чернокожий мальчик угощает у себя белых людей с золотыми кружевами на сюртуках! - Месье, не случалось ли вам видеть некоего Пипа? - маленького негритенка, рост пять футов, вид подлый и трусливый!
Выпрыгнул, понимаете, однажды из вельбота; не видали?
Нет?
Ну что же, тогда налейте еще, капитаны, и выпьем: позор всем трусам!
Я не называю имен.
Позор им!
Положить ногу на стол - и позор всем трусам.
Тс-с, там наверху я слышу удары кости о доски. О мой господин!
Как тяжело мне, когда ты надо мной ступаешь!
Но я останусь здесь, даже если эта корма врежется в скалы и устрицы проникнут внутрь, чтобы составить мне компанию.
Глава СХХХ. ШЛЯПА
И вот теперь, когда в назначенное время и в назначенном месте после такого продолжительного плавания Ахав, обойдя все прочие промысловые районы, казалось, загнал своего заклятого врага в океанский угол, чтобы здесь поразить его ударом наверняка; теперь, когда он находился почти на той же широте и долготе, где была нанесена ему мучительная рана; теперь, когда им повстречался корабль, на котором вот только накануне видели Моби Дика; теперь, когда все его встречи с другими судами согласно, хотя и по-разному, говорили о том дьявольском безразличии, с каким Белый Кит расправлялся с ловцами, и повинными и неповинными в злом против него умысле, - вот теперь в глазах старого капитана затаилось нечто непереносимое для слабодушного взора.
Как незаходящая Полярная звезда всю бесконечную арктическую шестимесячную ночь глядит вниз, не отводя своего пронзительного, ровного, срединного взгляда, так и замысел Ахава светился теперь над вечной полночью угрюмой команды.
Он подавлял людей, так что все их предчувствия, опасения, сомнения и страхи норовили поглубже упрятаться у них в душе и не прорасти наружу ни единым побегом, ни единым листком.
В это предгрозовое время исчезло на борту всякое веселье - искреннее и показное.
Стабб уже больше не стремился вызывать улыбки, а Старбек их гасить.
Радость и горе, надежды и страхи - все словно смолото было в тончайшую пыль и замешано в затвердевший раствор, на котором держалась железная душа Ахава.
Люди безмолвно, точно автоматы, двигались по палубе, постоянно ощущая на себе деспотичное око старого капитана.
Но если бы вы пристальнее пригляделись к нему в сокровенные часы его одиночества, когда, как думал он, только одни глаза были устремлены на него, вы бы увидели тогда, что подобно тому как взор Ахава устрашал его команду, так таинственный взор парса устрашал Ахава; или во всяком случае как-то странно по временам на него воздействовал.
Неуловимая, все возрастающая загадочность облачала теперь тощего Федаллу; его с ног до головы била беспрерывная дрожь, так что люди стали поглядывать на него в недоумении, будто сами уже не знали, смертное ли он создание или трепещущая тень, отброшенная на корабль неким невидимым существом.
А тень эта присутствовала на палубе постоянно.
Ибо даже ночью никто никогда не видел, чтобы Федалла задремал или спустился в кубрик.