Он мог неподвижно стоять целыми часами, но никогда не садился и не ложился; и его блеклые, удивительные глаза ясно говорили - мы, двое стражей, никогда не отдыхаем.
В какое бы время дня или ночи не выходили моряки наверх, Ахав неизменно был там, либо стоя у своего поворотного отверстия, либо шагая по палубе между двумя недвижными пределами - грот-мачтой и бизанью; иногда его можно было видеть в дверях каюты; он стоял, выдвинув вперед свою живую ногу, точно собирался шагнуть; его шляпа с опущенными полями тяжело давила, надвинутая на самые глаза; так что, как бы неподвижно он ни стоял и как бы ни возрастало число дней и ночей, в которые он не подходил к своей койке, все равно никто никогда не мог с уверенностью сказать, закрыты ли у него под шляпой глаза или же он по-прежнему пристально следит за командой; а он мог простоять так и час, и два, и ночная влага жемчужинами собиралась в каменных складках его одежды.
Ночь увлажняла его плащ и шляпу, дневное солнце высушивало их; и вот уже много дней и ночей не спускался он вниз, посылая к себе в каюту, всякий раз как ему что-нибудь оттуда понадобится.
Он ел под открытым небом, то есть завтракал и обедал, потому что к ужину он не притрагивался; не подстригал свою черную бороду, которая росла, вся спутавшись, напоминая корявые корни поваленных ветром деревьев, когда те еще продолжают пускать ростки у своего оголенного основания, хотя зеленые их вершины уже погибли.
Но несмотря на то, что вся его жизнь стала теперь одной непрерывной вахтой на палубе; и несмотря на то, что и парс стоял свою зловещую вахту с такой же неотступностью, как и он; все-таки они почти не разговаривали друг с другом, разве только изредка, когда какая-нибудь насущная мелочь делала это необходимым.
Казалось, всесильные чары связывали этих двух людей; но с виду, в глазах охваченной страхом команды они были, точно два полюса, далеки друг от друга.
Если днем они еще иной раз и обменивались словом, то по ночам оба были немы, не вступая даже в мимолетное словесное общение.
По нескольку часов простаивали они так в свете звезд, не окликнув один другого, - Ахав в дверях своей каюты, парс у грот-мачты; но при этом они не отрываясь смотрели друг на друга, словно Ахав видел в парсе свою отброшенную вперед тень, а парс в Ахаве - свое утраченное естество.
Но несмотря ни на что, все-таки именно Ахав - каким он денно и нощно, ежечасно, ежесекундно являл себя перед своими подчиненными - был самовластным господином, а парс - его рабом.
И в то же время оба они были точно запряжены в одном ярме, погоняемые невидимым тираном, - тощая тень бок о бок с крепкой мачтой.
Ибо что бы там ни напоминал собой парс, твердый Ахав был весь как высокая грот-мачта корабля.
При первом же тусклом проблеске зари раздавался с юта его железный голос: "Дозорных на мачты!" - и весь день до самого вечера, до наступления темноты, каждый час вслед за боем склянок слышался все тот же голос: "Эй, что видно там, наверху? - Следите зорче!"
Так прошло дня три или четыре после встречи с потерявшей детей "Рахилью", но ни одного фонтана не было еще замечено на горизонте; безумный старик начал испытывать недоверие к своей команде, он сомневался чуть ли не во всех, кроме язычников гарпунеров; он допускал даже, что Стабб и Фласк умышленно не замечают то, чего он с таким нетерпением дожидался.
Но каковы бы ни были его подозрения, он предусмотрительно воздерживался выражать их словами, даже если поступки и выдавали его недоверие.
- Я хочу сам первый увидеть кита, - заявил он. - Да, да, пусть дублон достанется Ахаву!
И он своими руками сплел себе из троса гнездо-корзинку, отправил на грот-мачту матроса с одношкивным блоком, который тому приказано было насадить наверху и пропустить через него канат; один конец каната Ахав привязал к корзине и приготовил нагель, чтобы закреплять другой у борта.
После этого он, не выпуская из рук свободный конец, пристальным взором обвел всех членов экипажа, подольше задерживаясь на Дэггу, Квикеге и Тэштиго и торопливо минуя Федаллу, и наконец, остановив уверенный, твердый взгляд на своем старшем помощнике, сказал: - Возьмите этот конец, сэр. Я отдаю его в твои руки, Старбек.
Затем он устроился в корзине, дал знак, корзину подняли, Старбек закрепил вытянутый конец и после этого все время стоял подле него.
Теперь, обхватив грот-мачту рукою, Ахав оглядывал безбрежное море на многие мили вперед и назад, вправо и влево - насколько хватал взгляд с такой высоты.
Когда моряку приходится работать среди снастей на большой высоте, где не во что упереться ногами, и его поднимают к месту на канате и держат там, покуда он не управится со своим делом, - в таких случаях закрепленный на палубе конец всегда поручается какому-то одному человеку, который должен специально за ним следить.
Дело в том, что при обычном обилии хитро спутанного бегучего такелажа, когда трудно бывает определить внизу, какой конец куда наверху уходит, и когда то и дело отдаются закрепленные на палубе канаты, легко можно было бы ожидать, что лишенный особо выделенного хранителя моряк наверху по роковой оплошности кого-нибудь из своих товарищей будет выброшен с высоты прямо за борт, в пучину моря.
Так что Ахав в данном случае поступил в полном соответствии с морскими обычаями; странно было только, что именно Старбек, кажется, единственный человек на борту, который когда-либо решился противопоставить Ахаву хоть отдаленное подобие собственной воли, и к тому же еще один из тех, чью добросовестность в дозоре Ахав был готов поставить под сомнение; странно было, что именно его избрал он своим хранителем, без колебаний доверив свою жизнь человеку, которому в другом он не очень доверял.
В первый же раз Ахав и десяти минут не пробыл наверху, как вдруг большой морской ястреб, красноклювый и свирепый, какие так часто летают в этих широтах в самом неприятном соседстве от лица мачтового дозорного на китобойце, - одна из таких птиц вдруг откуда ни возьмись стала с клекотом и криком метаться вокруг его головы, выписывая запутанную сеть стремительных кругов и восьмерок.
Потом она вдруг взмыла на тысячу футов отвесно ввысь, оттуда, паря по спирали, снова опустилась и опять стала вихрем кружиться у его головы.
Но, вперив жадный взор в смутную, далекую линию горизонта, Ахав не замечал неистовой птицы, да и никто бы, наверное, не обратил на нее внимания, потому что ничего необычного в ее появлении не было, если бы не то, что теперь даже самый беспечный взгляд замечал во всем какой-то особый тайный смысл.
- Ваша шляпа, ваша шляпа, сэр! - воскликнул вдруг матрос-сицилиец, стоявший дозором на верхушке бизани как раз позади Ахава и чуть пониже, отделенный от него глубокой воздушной пропастью.
Но уже смоляное крыло взмахнуло перед самыми глазами Ахава, длинный крючковатый клюв протянулся к его голове - и черный ястреб с криком взлетел к небесам, унося свою добычу.
Трижды облетел орел вокруг головы Тарквиния, сорвал с него шапку, а затем снова опустил ее прямо ему на голову, после чего его супруга Танаквиль предсказала, что он будет царем Рима.
Но только возвращение шапки превратило это происшествие в доброе предзнаменование.
Шляпа же Ахава была утрачена навсегда; дикий ястреб летел со своей ношей все вперед и вперед, обгоняя судно, и наконец пропал из виду; в последнее мгновение перед тем, как ему окончательно исчезнуть, можно было смутно различить какую-то еле заметную черную точку, которая отделилась от него и с огромной высоты упала в море.
Глава СХХХI. "ПЕКОД" ВСТРЕЧАЕТСЯ С "ВОСХИТИТЕЛЬНЫМ"
Неистовый "Пекод" уходил все дальше и дальше, дни и волны катились назад; по-прежнему покачивался на корме Квикегов гроб, приспособленный под спасательный буй, и вот в один прекрасный день на горизонте показался еще корабль, чье название - "Восхитительный" - самым прежалостным образом противоречило его внешнему виду.
Когда он достаточно приблизился, все глаза на "Пекоде" устремились на шканцы незнакомца, где стояли так называемые "ножницы" - толстые, скрещенные футах в восьми над палубой брусья, на которых китобойцы обычно несут свои запасные, неоснащенные или поврежденные вельботы.
На "ножницах" незнакомца можно было. видеть переломанные белые ребра шпангоута и несколько расщепленных досок - все, что некогда было целым вельботом; но теперь этот остов светился весь насквозь, точно оголенный, разваливающийся, побелевший лошадиный скелет.
- Видели Белого Кита?
- Взгляните! - отозвался худой капитан у гакаборта и указал своим рупором на обломки вельбота.
- Вы убили его?
- Не выкован еще тот гарпун, которым его убьют, - ответил капитан встречного судна, печально взглянув к себе на палубу, где молчаливые матросы торопливо зашивали с боков свернутую койку.
- Не выкован? - вскричал Ахав, выхватив из развилки оружие Перта и потрясая им в воздухе. - Взгляни сюда, земляк, здесь, в моей руке, я держу его смерть!
Это лезвие закалено в крови, оно закалено в блеске молний, и я клянусь закалить его в третий раз в том горячем месте позади плавника, где всего острее чувствует Белый Кит свою проклятую жизнь!
- Ну, так бог да поможет тебе, старик. Погляди, - капитан "Восхитительного" указал на зашитую койку, - вот я хороню лишь одного из пятерых крепких парней, которые вчера были живы и здоровы, но умерли еще до наступления ночи.
Одного только этого я хороню, остальные были похоронены, еще не успев умереть; ты теперь плывешь над их могилой.
- Тут он обратился к своей команде: - Эй, все у вас готово? Тогда положите на борт доску и поднимите тело; вот так.
Ну, господи милосердный, - он подошел к телу, воздев кверху руки, - да будет воскрешение из мертвых и жизнь вечная...
- Брасопить реи!
Руль под ветер! - громом грянул Ахав своим матросам.
Но внезапно рванувшийся "Пекод" все же не успел отойти настолько, чтобы не услышать всплеска, с которым труп ушел под воду, и несколько взметнувшихся пузырьков долетели до его корпуса, окропив его своим загробным крещением.
Когда "Пекод", бегущий от охваченного горем "Восхитительного", повернулся к нему кормой, висевший там странный спасательный буй открылся всем взорам.
- Эгей! Взгляните-ка туда, ребята! - послышался вещий голос за кормой "Пекода".
- Напрасно, о, напрасно, земляки, спешите вы прочь от наших печальных похорон; вы только поворачиваетесь к нам гакабортом, чтобы показать нам свой собственный гроб!