А теперь прощай и не будь несправедливым к капитану Ахаву из-за того, что у него дурное имя.
К тому же, мой мальчик, у него есть жена - вот уже три рейса, как он на ней женился - добрая, безропотная юная женщина.
Подумай, от этой юной женщины у него есть ребенок - как по-твоему, может ли старый Ахав быть до конца безнадежно дурным?
Нет, нет, мой друг, Ахав изувечен, изломан, но и ему не чужда человечность!
Я уходил погруженный в задумчивость. То, что по воле случая открылось мне про капитана Ахава, наполнило меня какой-то неспокойной, смутной болью.
Я чувствовал к нему сострадание и жалость, но за что именно, не знаю, разве только за то, что он был жестоко изувечен.
В то же время я испытывал к нему и необъяснимое чувство страха; но чувство это, описать которое я никак не сумею, было, собственно, не страхом, а чем-то иным, я даже сам не знаю чем.
Так или иначе, но я его испытывал, и оно не вызывало у меня к нему никакой враждебности, хотя меня и раздражала слегка связанная с этим человеком таинственность, которую я ощутил, как ни мало мне было о нем тогда известно.
Однако постепенно мысли мои устремились в других направлениях, и темный образ Ахава на время покинул меня.
Глава XVII. РАМАДАН
Квикегов Рамадан, или Великий День Поста и Смирения, должен был кончиться только к ночи, и я решил, что не стоит его покамест беспокоить; ибо я питаю глубочайшее уважение ко всяким религиозным отправлениям, как бы смехотворны они ни казались, и я никогда бы не смог отнестись без должного почтения даже к сборищу муравьев, кладущих поклоны перед мухомором; или к тем существам в некоторых уголках нашей планеты, которые с подобострастием, не имеющим равного на других мирах, поклоняются изваянию какого-нибудь скончавшегося землевладельца, потому только, что его огромными богатствами все еще распоряжаются от его имени.
Я считаю, что нам, набожным христианам, возросшим в лоне пресвитерианской церкви, следует быть милосерднее в таких делах и не воображать себя настолько уж выше всех других смертных, язычников и прочих, если им свойственны в этой области кое-какие полубезумные представления.
Вот хоть Квикег, например, безусловно придерживается самых нелепых заблуждений относительно Йоджо и Рамадана - ну и что-же из того?
Квикег, надо полагать, знает, что он делает, он удовлетворен и пусть себе остается при своих убеждениях.
Все мои споры с ним ни к чему бы не привели, пусть же он будет и впредь самим собой, говорю я, и да смилуются небеса над всеми нами - и пресвитерианцами, и язычниками, ибо у всех у нас, в общем-то, мозги сильно не в порядке и нуждаются в капитальном ремонте.
Под вечер, когда, по моим представлениям, все его ритуалы и церемонии должны были завершиться, я поднялся наверх и постучался. Ответа не последовало.
Я толкнул дверь, но она оказалась заперта изнутри.
"Квикег!" - шепотом позвал я через замочную скважину. Молчание.
"Квикег, послушай! Отчего ты не отвечаешь?
Это я, Измаил".
Но все по-прежнему было тихо.
Я начал тревожиться.
Ведь я дал ему такую пропасть времени - уж не случился ли с ним апоплексический удар?
Я заглянул в замочную скважину, но дверь находилась в дальнем углу комнаты, и вид через замочную скважину открывался искривленный и зловещий.
Видна была только спинка кровати и часть стены, а больше ровным счетом ничего.
Но я с удивлением заметил, что к стене прислонена деревянная рукоятка Квикегова гарпуна, который был у нас изъят хозяйкой накануне вечером, когда мы поднимались к себе.
Странно, подумал я, но по крайней мере раз гарпун стоит там, а Квикег без своего гарпуна никогда за порог не ступит, значит, и сам он определенно находится внутри.
- Квикег! Квикег! - Тишина.
Не иначе как что-нибудь случилось.
Апоплексический удар!
Я попытался высадить дверь, но она упрямо не поддавалась.
Я поспешно сбежал вниз по лестнице и тут же высказал все мои подозрения первому, кто мне подвернулся, а это была горничная.
- Ай-яй-яй! - закричала она.
- Так я и знала, что случилась беда.
Я хотела после завтрака войти убрать постель, а дверь-то заперта. И тихо - мышь не заскребется. С самого утра - ни звука.
Я думала, может, вы оба ушли и замкнули дверь, чтобы вещи целей были.
Ох! Ах! Хозяйка! Убийство!
Миссис Хази! Удар! И она с воплями бросилась на кухню, а я поспешил за ней.
Тут же, с горчичницей в одной руке и уксусницей в другой, появилась и миссис Фурия, оторвавшись на время от приготовления приправ и одновременной проборки чернокожего мальчишки-посыльного.
- Где у вас сарай? - орал я. - Сарай где?
Сбегайте туда и принесите что-нибудь, чтобы взломать дверь - топор! Топор! С ним случился удар, уверяю вас! Говоря все это, я в то же время с пустыми руками опять бессмысленно мчался вверх по лестнице, но тут мне преградила дорогу хозяйка, выставив вперед горчицу и уксус, а заодно и свою не менее кислую физиономию.
- В чем дело, молодой человек?
- Дайте мне топор!
Бога ради, кто-нибудь бегите за доктором, пока я буду взламывать дверь!
- Послушайте, - проговорила миссис Фурия, поспешно ставя на ступеньку уксусницу, чтобы освободить хотя бы одну руку. - Послушайте-ка, уж не в моем ли это доме вы собираетесь взламывать дверь? - И она схватила меня за руку повыше локтя.
- В чем дело, а?
Что случилось, приятель?
По возможности спокойно, но быстро я обрисовал ей положение вещей.
В растерянности прижав горчичницу сбоку к носу, она размышляла несколько мгновений, затем, воскликнув: "Да, да! Я как оставила его там, так больше и не видела!" - побежала к чуланчику под лестницей, заглянула туда и, возвратившись, сообщила, что Квикегова гарпуна на месте нет.
- Он зарезался, - провозгласила она.