- Верно, все это так - и то и другое верно.
Но когда он приказывает, тут уж приходится поворачиваться.
Ворчи не ворчи, вой не вой, а слово Ахава - закон.
Но о том, что случилось с ним когда-то у мыса Горн, когда он три дня и три ночи пролежал, как мертвый; о смертельной схватке с Испанцем пред алтарем в Санта - обо всем этом вы ничего не слыхали?
А о серебряной фляге, в которую он плюнул?
И о том, как в последнем рейсе он потерял левую ногу во исполнение пророчества?
Неужели вы ничего не слышали обо всем этом, об этом и еще кое о чем?
Ну конечно, вы об этом не слыхали, откуда же вам знать?
Кто вообще знает об этом, даже у нас в Нантакете?
Однако о том, как потерял он ногу, вы, может статься, все же слыхали? Да, да, вижу, об этом вам говорили?
Да и кто об этом здесь не знает? То есть о том, что у него теперь только одна нога и что другую он потерял в стычке с кашалотом?
- Друг мой, - остановил я его, - что вы тут такое плетете, я не знаю, да и знать не хочу, потому что, сдается мне, у вас, вроде бы, в голове не все в порядке.
Но если вы имеете в виду капитана Ахава, капитана вон того корабля "Пекода", тогда позвольте сообщить вам, что относительно его ноги мне известно все.
- Все известно, говорите вы? И вы в этом уверены, а?
- Абсолютно уверен.
Еще мгновение незнакомец стоял неподвижно, погруженный в тревожную задумчивость, вытянув палец и устремив взгляд на корпус "Пекода", потом чуть заметно вздрогнул и сказал: - Вы ведь уже зачислены, верно?
Имена ваши значатся в списках?
Ну что ж, что написано, то написано, а чему быть, того не миновать, то и сбудется, а может, и не сбудется все-таки.
Во всяком случае, все уже предрешено и расписано заранее. И кому-нибудь из матросов ведь надо с ним идти. Либо этим, либо каким-нибудь еще, господь да смилуется над ними.
Прощайте же, братья, прощайте, небеса неизреченные да благословят вас. Извините, что задержал вас.
- Послушайте, друг, - сказал я, - если вы можете сообщить нам что-нибудь важное, то выкладывайте, но если вам просто вздумалось нас поморочить и запугать, то вы обратились не по адресу. Вот все, что я хотел сказать.
- И сказано неплохо, очень неплохо, я люблю, когда говорят так складно. Вы ему отлично подойдете, вот такие люди, как вы. Прощайте же, братья.
Да вот еще, когда вы туда попадете, передайте им, что я почел за лучшее к ним не присоединяться.
- Ну нет, дорогой мой, вам нас так не одурачить, не думайте.
Ведь сделать вид, что тебе известна великая тайна, - это легче легкого.
- Прощайте, братья, прощайте.
- Прощайте, - ответил я.
- Пошли, Квикег, уйдем от этого сумасшедшего.
Впрочем, постойте, скажите-ка мне, пожалуйста, как вас зовут?
- Илия.
Илия! мысленно повторил я, и мы зашагали прочь, обсуждая каждый на свой лад этого старого оборванного матроса; под конец мы оба сошлись на том, что он всего лишь мелкий мошенник, хоть и корчит из себя великое пугало.
Но не прошли мы и ста ярдов, как я, заворачивая за угол, случайно оглянулся и увидел все того же самого Илию, который следовал за нами на некотором расстоянии.
Это почему-то настолько меня взволновало, что я не сказал Квикегу ни слова, но продолжал идти, горя нетерпением узнать, свернет ли и незнакомец за тот же угол.
Он свернул, и тогда я подумал, что он, наверное, преследует нас, хотя с какой целью, я просто представить себе не мог.
Обстоятельство это в сочетании с его двусмысленной, таинственной речью, изобилующей полунамеками, полуразоблачениями, породило у меня в душе всевозможные смутные недоумения и полупредчувствия, каким-то образом связанные с "Пекодом", с капитаном Ахавом, с его левой ногой, с его припадком у мыса Горн, с серебряной флягой, с тем, что сказал мне о нем накануне, когда я уходил, капитан Фалек, с пророчеством скво Тистиг, с плаванием, которое нам предстояло, и с тысячей других туманных вещей.
Я решил во что бы то ни стало выяснить, действительно ли этот оборванец Илия преследует нас, перешел с Квикегом на другую сторону улицы и зашагал в обратном направлении.
Но Илия прошел мимо, видимо, вовсе нас и не заметив.
Я почувствовал облегчение и еще раз, теперь уже, как думалось мне, окончательно, заключил про себя, что он всего лишь мелкий мошенник.
Глава XX. ВСЕ В ДВИЖЕНИИ
Миновало дня два, и на борту "Пекода" все пришло в движение.
Теперь уже не только чинили старые паруса, но и привозили новые, вместе с рулонами парусины и бухтами канатов, - одним словом, все говорило о том, что работы по снаряжению судна спешно подходят к концу.
Капитан Фалек совсем не сходил теперь на берег, он целый день сидел в своем вигваме и зорко следил за работой матросов; на берегу всеми сделками и покупками ведал Вилдад, а в трюме и на мачтах люди трудились до поздней ночи.
Назавтра после того, как Квикег подписал бумаги, повсюду, где стояли матросы с "Пекода", было передано, что к ночи все сундуки должны быть доставлены на борт, потому что корабль может отплыть в любую минуту.
Поэтому мы с Квикегом переправили на судно свои пожитки, однако сами решили ночевать на берегу до самого отплытия.
Но предупреждение, как всегда в таких случаях, было дано загодя, и корабль простоял у пристани еще несколько дней.
Да это и не удивительно: ведь нужно было еще так много сделать и о стольких еще вещах надо было позаботиться, прежде чем "Пекод" будет окончательно оснащен.
Всякому известно, какое множество предметов - кровати, сковородки, ножи и вилки, лопаты и клещи, салфетки, щипцы для орехов и прочая, и прочая - необходимы в таком деле, как домашнее хозяйство.
То же самое и в китобойном рейсе, когда целых три года нужно вести большое хозяйство в океане, вдали от бакалейщиков, уличных разносчиков, врачей, пекарей и банкиров.
Все это, конечно относится и к торговым судам, но отнюдь не в той же мере, как к судам китобойным.
Ибо, помимо длительности рейсов, многочисленности предметов, насущно необходимых для промысла, и невозможности обновлять их запасы в тех дальних портах, куда обычно заходят эти суда, следует также иметь в виду, что из всех кораблей именно китобойцы наиболее подвержены всевозможным опасностям, и в особенности - опасности потерять те самые вещи, от которых зависит успех всего промысла.