Что же до меня самого, то, если во мне еще есть что-то, доселе скрытое, но важное и хорошее; если я когда-либо еще заслужу истинное признание в этом тесном, но довольно загадочном мире, которым я, быть может, не так уж напрасно горжусь; если в будущем я еще совершу что-нибудь такое, что, в общем-то, скорее следует сделать, чем оставить несделанным; если после моей смерти душеприказчики или, что более правдоподобно, кредиторы обнаружат у меня в столе ценные рукописи, - всю честь и славу я здесь заранее припишу китобойному промыслу, ибо китобойное судно было моим Йэльским колледжем и моим Гарвардским университетом. ----------------- (1) Об этом смотри также последующие главы - Примеч автора.
Глава XXV. ПОСТСКРИПТУМ
В доказательство величия китобойного промысла бессмысленно было бы ссылаться на что-либо, помимо самых достоверных фактов.
Но если адвокат, пустив в ход свои факты, умолчит о том выводе, который напрашивается сам собой и красноречиво подтверждает точку зрения защиты, разве тогда этот адвокат не будет достоин осуждения?
Известно, что во время коронации короли и королевы, даже современные, подвергаются некоей весьма забавной процедуре - их поливают приправой, чтобы они лучше справлялись со своими обязанностями.
Какими там пряностями и подливами пользуются - кто знает?
Мне известно только, что королевские головы во время коронаций торжественно поливают маслом, наподобие головок чеснока.
Возможно ли, что головы помазывают для того же, для чего смазывают механизмы: чтобы внутри у них все вертелось лучше?
Здесь мы могли бы углубиться в рассуждения по поводу истинного величия сей царственной процедуры - ведь в обычной жизни мы привыкли весьма презрительно относиться к людям, которые помадят волосы и откровенно пахнут помадой.
В самом деле, если взрослый мужчина - не в медицинских целях - пользуется маслом для волос, мы считаем, что у него просто винтиков в голове не хватает.
Как правило, такой человек в общей сложности немного стоит.
Но единственный вопрос, интересующий нас в данном случае, - какое масло используют для коронаций?
Разумеется, не оливковое и не репейное, не касторовое и не машинное, не тюлений и не рыбий жир.
В таком случае это может быть только спермацет в его природном, первозданном состоянии, наисладчайшее из всех масел!
Поимейте это в виду, о верноподданные бритты! Ведь мы, китобои, поставляем вашим королям и королевам товар для коронаций!
Глава XXVI. РЫЦАРИ И ОРУЖЕНОСЦЫ
Старшим помощником на "Пекоде" плыл Старбек, уроженец Нантакета и потомственный квакер.
Это был долговязый и серьезный человек, который, хоть и родился на льдистом побережье, был отлично приспособлен и для жарких широт, - сухощавый, как подгоревший морской сухарь.
Даже перевезенная к берегам Индии кровь в его жилах не портилась от жары, как портится пиво в бутылках.
Видно, он появился на свет в пору засухи и голода или же во время поста, которыми славится его родина.
Он прожил на свете всего каких-то тридцать засушливых лет, но эти лета высушили в его теле все излишнее.
Правда, худощавость отнюдь не была у него порождением гнетущих забот и тревог, как не была она и последствием телесного недуга.
Она просто превращала его в сгусток человека.
В его внешности не было ничего болезненного; наоборот.
Чистая, гладкая кожа облегала его плотно; и туго обтянутый ею, пробальзамированный внутренним здоровьем и силою, он походил на ожившую египетскую мумию, готовый с неизменной стойкостью переносить все, что ни пошлют ему грядущие столетия; ибо будь то полярные снега или знойное солнце, его жизненная сила, точно патентованный хронометр, была гарантирована на любой климат.
Взглянув ему в глаза, вы словно еще улавливали в них тени тех бесчисленных опасностей, с какими успел он, не дрогнув, столкнуться на своем недолгом веку.
Да, это был надежный, стойкий человек, чья жизнь представляла собой красноречивую пантомиму поступков, а не покорную повесть слов.
И тем не менее, при всей его непреклонной трезвости и стойкости духа были в нем иные качества, тоже оказывавшие порой свое действие, а в отдельных случаях и совершенно перевешивавшие все остальное.
Постоянное одиночество в бурных морских просторах и редкое для моряка внимательно-благоговейное отношение к миру развили в нем сильную склонность к суеверию; но то было суеверие особого рода, идущее, как это случается у иных, не столько от невежества, сколько, напротив, от рассудка.
Он верил во внешние предзнаменования и внутренние предчувствия.
И если суеверия порой могли поколебать закаленную сталь его души, то еще больше способствовали этому далекие воспоминания о доме, молодой жене и ребенке, отклоняя его все дальше от первоначальной душевной суровости и обнажая его сердце тем скрытым влияниям, что сдерживают подчас в очень честном человеке приступы сумасшедшей отваги, которую так часто проявляют другие при гибельных превратностях рыбацкой судьбы.
"Я к себе в вельбот не возьму человека, который не боится китов", - говорил Старбек.
Этим он, вероятно, хотел сказать не только то, что самую надежную и полезную храбрость рождает трезвая оценка грозящей опасности, но также еще и то, что совершенно бесстрашный человек - гораздо более опасный товарищ в деле, чем трус.
"Н-да, - говорил, бывало, второй помощник Стабб.
- Таких осторожных, как наш Старбек, ни на одном промысловом судне не сыщешь".
Но мы скоро поймем, что именно означает слово "осторожный" у таких людей, как Стабб, да и вообще у всякого китобоя.
Старбек не гонялся за опасностями, как рыцарь за приключениями. Для него храбрость была не возвышенное свойство души, а просто полезная вещь, которую следует держать под рукой на любой случай смертельной угрозы.
Этот китобой, кажется, считал, что храбрость - один из важнейших припасов на судне, наряду с хлебом и мясом, и что понапрасну ее расходовать нечего.
По этой самой причине он не любил спускать свой вельбот после захода солнца, равно как не любил он упорствовать в преследовании кита, который слишком упорствует в самозащите.
Ибо, рассуждал Старбек, я нахожусь здесь, в этом грозном океане, чтобы убивать китов для пропитания, а не затем, чтобы они убивали меня для пропитания себе; а что так были убиты сотни людей, это Старбек знал слишком хорошо.
Какая судьба постигла его собственного отца?
И где в бездонной глубине океана мог он собрать растерзанные члены брата?
И если Старбек во власти таких воспоминаний и, что еще удивительнее, даже во власти суеверий сумел сохранить столь редкостную храбрость, значит, это был действительно безгранично храбрый человек.
Но в природе человека с подобным складом ума, в природе человека, пережившего столько ужасов и хранящего такие воспоминания, таится опасность скрытого зарождения новой стихии, которая в удобную минуту может прорваться наружу из своего тайника и спалить дотла всю его храбрость.
И как ни велика была его отвага, то была отвага смельчака, который, не дрогнув, вступает в борьбу с океанами, ветрами, китами и любыми сверхъестественными ужасами мира, но не в силах противостоять ужасам духа, какими грозит нам порой нахмуренное чело ослепленного яростью великого человека.
Если бы впоследствии мне предстояло описывать полное посрамление Старбекова мужества, у меня едва ли хватило бы духу продолжать свое повествование; ведь так горько и даже постыдно рассказывать о падении человеческой доблести.
Люди могут представляться нам отвратительными, как некие сборища - акционерные компании и нации; среди людей могут быть мошенники, дураки и убийцы; и физиономии у людей могут быть подлыми и постными; но человек, в идеале, так велик, так блистателен, человек - это такое благородное, такое светлое существо, что всякое позорное пятно на нем ближние неизменно торопятся прикрыть самыми дорогими своими одеждами.
Идеал безупречной мужественности живет у нас в душе, в самой глубине души, так что даже потеря внешнего достоинства не может его затронуть; и он, этот идеал, в мучениях истекает кровью при виде человека со сломленной доблестью.
При столь постыдном зрелище само благочестие не может не слать укоров допустившим позор звездам.
Но царственное величие, о котором я веду здесь речь, не есть величие королей и мантий, это щедрое величие, которое не нуждается в пышном облачении.