Ладно, ладно, привередники, мы и без вас обойдемся.
Жни, где можешь, говорю я.
Вот сейчас соберем мы ногами обильную жатву.
А вот и музыка. Ну, начали!
Матрос с Азорских островов (появляется в люке с тамбурином в руках). Держи-ка, Пип. И вот тебе вымбовки от шпиля. Полезай вот сюда!
Ну, ребята, пошли! (Половина из них пляшет под тамбурин; некоторые спускаются в кубрик; другие валяются на палубе среди снастей; кое-кто уснул. Звучит смачная ругань.)
Матрос с Азорских островов (танцуя). Давай-давай, Пип!
Бей сильнее, малый!
Бей веселей, колоти, не жалей!
Чтобы искры летели! Чтобы все бубенцы повысыпались!
Пип.
Они и так сыплются. Вот еще один оторвался - разве можно так сильно колотить?
Матрос китаец.
Тогда зубами брякай да стучи громче. Сделайся пагодой, Пип!
Матрос француз.
Веселись как черт!
Ну-ка, подыми свой обруч, Пип, я через него прыгну!
Эй, лопни все паруса! Рви! Жги!
Тэштиго (спокойно курит). Вот это белые люди называют весельем. Гм!
Я лично пот проливать понапрасну не стану.
Старый матрос с острова Мэн.
Пляшут здесь эти веселые ребята, а думают ли они о том, что находится у них под каблуками?
"Я еще спляшу на твоей могиле" - что может быть страшнее этой угрозы, которую крикнет иной раз нам вслед уличная тварь на перекрестке, где она борется с ночным ветром.
Господи! Как подумаешь о позеленевших подводных флотилиях, о грудах увитых водорослями черепов!
Ну что ж. Видно, весь мир - это бал, как говорят люди ученые; значит, так и надо, чтобы все плясали.
Пляшите, пляшите, ребята, пока вы молоды. Был когда-то молод и я.
3-й матрос с Нантакета.
Уф, передышка! - да, это потяжелее, чем выгребать в штиль за китом. Дай-ка затянуться, Тэштиго. (Они перестают плясать и собираются кучками.
Между тем небо нахмурилось; усилился ветер.)
Матрос индус.
О Брама! Видно, сейчас нам прикажут убирать паруса, ребята.
Небеснорожденный полноводный Ганг, оборотившийся ветром!
Ты явил нам свое темное чело, о Шива!
Матрос мальтиец (развалясь на палубе и помахивая зюйдвесткой). Глядите, а теперь и волны - в белоснежных чепчиках - принимаются плясать джигу.
Сейчас начнут скакать.
Вот если бы все волны были женщинами, я б тогда с радостью, мы бы уж наплясались вместе с ними вдоволь.
Разве может быть что лучше на свете, - даже царствие небесное, - чем когда мелькают в танце разгоряченные пышные груди, когда прикрывают скрещенные руки такие спелые сочные гроздья!
Матрос сицилиец (приподнявшись на локте).
Ох, не говори мне об этом! Помнишь, а? на лету переплетаются руки и ноги, покачиваются гибко, в смущении трепещут! Уста к устам, сердце к сердцу, бедро к бедру! Всему есть пища: мимолетное касание. А отведать нельзя, не то наступит пресыщение.
Верно, ты, язычник? (Толкает того локтем.)
Матрос таитянин (лежа на циновке). Благословенна будь святая нагота наших танцовщиц! Хива-Хива!
О ты, окутанный туманным покрывалом, высокими пальмами поросший Таити!
Вот и сейчас я отдыхаю на твоей циновке, но уж нет подо мной твоей мягкой почвы!
Я видел, как плели тебя в лесу, циновка! Ты была зеленой в тот день, когда я принес тебя из лесу; а теперь ты вытерлась и пожухла.
Горе нам! Ни ты, ни я, мы не можем снести такой перемены!
Что же будет с нами, когда мы очутимся на небе?
Но что я слышу? Так ревут бешеные потоки, низвергаясь по утесам с вершины Пирохити и затопляя селения! Вот так рвануло!
Встанем во весь рост навстречу ветру! (Вскакивает на ноги.)
Матрос португалец.
С какой силой ударяют в борт волны!