Снаружи они казались правильными цилиндрами, но внутри зеленое дутое стекло прехитрым образом сужалось книзу, да и донышки оказывались обманчиво толстыми.
По стенкам в стекле были грубо выдолблены параллельные меридианы, опоясывавшие эти разбойничьи кубки.
Нальют вам до этой мерки - с вас пенни, до другой - еще пенни, и так до самого верха - китобойская доза, которую вы можете получить за один шиллинг.
Войдя в помещение, я увидел у стола группу молодых моряков, разглядывавших в тусклом свете заморские диковины.
Я нашел глазами хозяина и, заявив ему о своем намерении снять у него комнату, услышал в ответ, что его гостиница полна - нет ни одной свободной постели.
- Однако постойте, - тут же добавил он, хлопнув себя по лбу, - вы ведь не станете возражать, если я предложу вам разделить ложе с одним гарпунщиком, а?
Вы, я вижу, собрались поступать на китобоец, вот вам и надо привыкать к таким вещам.
Я сказал ему, что не люблю спать вдвоем в одной постели, что если уж я когда-нибудь и пошел бы на это, то здесь все зависит от того, что представляет собой гарпунщик; если же у него (хозяина) действительно нет другого места и если гарпунщик будет не слишком неприемлем, то, уж конечно, чем и дальше бродить в такую морозную ночь по улицам чужого города, я готов удовлетвориться половиной одеяла, которым поделится со мной любой честный человек.
- Ну, то-то.
Вот и отлично. Да вы присядьте.
Ужинать-то, ужинать будете?
Ужин сейчас уж поспеет.
Я сел на старую деревянную лавку, вдоль и поперек покрытую резьбой не хуже скамеек в парке Бэттери.
На другом конце ее какой-то задумчивый матрос, усердно согнувшись в три погибели и широко раздвинув колени, украшал сиденье при помощи карманного ножа.
Он пытался изобразить корабль, идущий на всех парусах, но, по-моему, это ему плохо удавалось.
Наконец нас - человек пять-шесть - пригласили к столу в соседней комнате.
Там стоял холод, прямо как в Исландии, камин даже не был затоплен - хозяин сказал, что не может себе этого позволить.
Только тускло горели две сальные свечи в двух витых подсвечниках.
Пришлось нам застегнуть на все пуговицы свои матросские куртки и греть оледеневшие пальцы о кружки с крутым кипятком.
Но накормили нас отменно. Не только картошкой с мясом, но еще и пышками, да, клянусь богом, пышки к ужину!
Один юноша в зеленом бушлате набросился на эти пышки самым свирепым образом.
- Эй, парень, - заметил хозяин, - помяни мое слово, сегодня ночью тебя будут мучить кошмары.
- Хозяин, - шепотом спросил я, - это не тот самый гарпунщик?
- Да нет, - ответил он мне с какой-то дьявольской усмешкой, - тот гарпунщик - смуглый молодой человек.
И пышек он никогда не станет есть, нет, нет, он ест одни бифштексы. Да и те только с кровью.
- У него губа не дура, - говорю.
- Но где же он сам-то?
Здесь?
- Вскорости будет здесь, - последовал ответ.
Этот "смуглый" гарпунщик начинал внушать мне некоторые опасения.
На всякий случай я принял решение, если нам все-таки придется спать с ним вместе, заставить его раздеться и лечь в постель первым.
Ужин кончился, и общество вернулось в буфетную, где я, не видя иного способа убить время, решил посвятить остаток вечера наблюдениям над окружающими.
Внезапно снаружи донеслись буйные возгласы.
Хозяин поднял голову и воскликнул:
"Это команда "Косатки"!
Я утром читал, что "Косатка" появилась на рейде. Три года были в плавании и вот пришли с полными трюмами.
Ура, ребята! Сейчас узнаем, что новенького на Фиджи".
Из прихожей донесся стук матросских сапог, дверь распахнулась, и к нам ввалилась целая стая диких морских волков.
Вернее же - свирепых лабрадорских медведей, каковых они напоминали в своих теплых косматых полушубках и накрученных на головы шерстяных шарфах, все в лохмотьях и заплатах, с сосульками в промерзших бородах.
Они только что высадились со своего корабля и прежде всего зашли сюда.
Не удивительно поэтому, что они прямым курсом устремились к китовой пасти - буфету, где хлопотливый сморщенный старичок Иона тут же наделил каждого полным до краев стаканом вина.
Один из прибывших пожаловался на сильную простуду, и по этому поводу Иона приготовил и протянул ему большую дозу дегтеподобного джина, смешанного с патокой, представлявшего собой, по его клятвенному заверению, королевское средство от любых простуд и катаров, и свежих, и застарелых, где бы вы их ни подхватили - у лабрадорского побережья или же с подветренной стороны какого-нибудь айсберга.
Хмель скоро бросился им в голову, как это обычно и случается даже с самыми отъявленными пьяницами, когда они после плавания впервые сходят на берег, и они стали предаваться крайне буйным развлечениям.
Я заметил, однако, что один из них держался немного в стороне от остальных, и хоть видно было, что ему не хочется портить здорового веселья товарищей трезвым выражением лица, в общем-то он все-таки предпочитал шуметь поменьше, чем другие.
Этот человек сразу же возбудил мой интерес; и поскольку морские боги судили ему быть впоследствии моим товарищем по плаванию (хотя всего лишь на немых ролях, по крайней мере на страницах настоящего повествования), я попытаюсь сейчас набросать его портрет.
Он имел полных шесть футов росту, великолепные плечи и грудную клетку - настоящий кессон для подводных работ.
Редко случалось мне видеть такую силищу в человеке.
Лицо у него было темно-коричневым от загара, а белые зубы по контрасту казались просто ослепительными. Но в затененной влажной глубине его глаз таились какие-то воспоминания, видимо, не очень его веселившие.
Речь сразу же выдавала в нем южанина, а отличное телосложение позволяло догадываться, что это рослый горец с Аллеганского кряжа.
Когда пиршественное ликование его сотрапезников достигло наивысшего предела, человек этот незаметно вышел из комнаты, и больше я его уже не видел, покуда он не стал моим спутником на корабле.