— С крыши на него упала большая плита шифера.
Вы ведь знаете, в последнее время он почти оглох и все лежал на солнышке под окнами библиотеки.
Шифер, должно быть, упал ему на спину.
Он не может двигаться.
Я пошел в библиотеку.
Рейчел сидела на полу, держа на коленях голову Дона.
Когда я вошел, она подняла глаза.
— Они убили его, — сказала она. — Он умирает.
Почему вы так задержались?
Если бы вы были здесь, этого не случилось бы.
Ее слова отозвались в моей душе эхом чего-то давно забытого.
Но чего именно, я не мог вспомнить.
Сиком вышел, и мы остались одни.
По ее лицу текли слезы.
— Дон принадлежал вам, и только вам, — проговорила она.
— Вы выросли вместе.
Мне невыносимо видеть, как он умирает.
Я подошел и опустился рядом с ней на колени. Я сознавал, что думаю не о письме, погребенном глубоко под гранитной плитой, не о бедном умирающем Доне, чье обмякшее, вытянувшееся тело неподвижно лежало между нами.
Думал я только об одном.
О том, что впервые с тех пор, как Рейчел приехала в мой дом, она скорбит не об Эмброзе, а обо мне.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Мы просидели с Доном весь вечер.
Я пообедал, Рейчел кусок не шел в горло.
Дон умер незадолго до полуночи.
Я вынес его и накрыл труп: мы решили вместе похоронить его на следующий день в саду.
Когда я возвратился, библиотека была пуста — Рейчел поднялась наверх.
Я прошел по коридору в будуар. Она сидела, устремив взгляд в огонь, глаза ее были влажны.
Я сел рядом с ней и взял ее руки в свои.
— Я думаю, он не страдал, — сказал я.
— Думаю, он не чувствовал боли.
— Пятнадцать долгих лет… — сказала она. — Маленький десятилетний мальчик в свой день рождения открывает праздничный пирог, и он лежит в нем, положив голову на лапы.
Эта сцена часто стоит у меня перед глазами.
— Через три недели, — проговорил я, — снова день рождения.
Мне исполнится двадцать пять лет.
Знаете, что произойдет в этот день?
— Сбудутся все желания, — ответила она. — Во всяком случае, так говорила мне мать, когда я была молода.
А чего желаете вы, Филипп?
Я ответил не сразу.
Как и она, я уставился в огонь.
— Придет время — узнаете.
Ее рука, в кольцах, белая, неподвижная, лежала в моей.
— Когда мне исполнится двадцать пять лет, — заговорил я, — имение и имущество семейства Эшли выйдут из-под опеки Ника Кендалла.
Они станут моими, и я буду волен распоряжаться ими по своему усмотрению.
Жемчужное колье, другие драгоценности, которые сейчас лежат в банке, — — все это я смогу отдать вам.
— Нет, Филипп, — сказала она, — я не приму их.
Вы должны сохранить их для своей жены.
Я знаю, пока у вас нет желания жениться, но, возможно, вы передумаете.
Я отлично знал, что именно мне не терпится сказать ей, но не осмеливался.
Вместо этого я наклонился, поцеловал ей руку и отошел.
— Лишь по недоразумению, — сказал я, — драгоценности сегодня не ваши.