Порою ложь бывает во спасение, и я прибег к ней.
— Я всегда знал, что оно должно существовать, — ответил я, — но, видимо, осталось неподписанным и, следовательно, с точки зрения закона, лишено юридической силы.
Зайду еще дальше в своих предположениях и скажу, что завещание находится здесь, при вас.
То был выстрел наугад, но он попал в цель.
Она инстинктивно бросила взгляд на небольшое бюро, затем на стену и снова на меня.
— Чего вы добиваетесь? — спросила она.
— Ничего, кроме подтверждения, что оно существует.
После некоторого колебания она пожала плечами.
— Хорошо. Да, существует, — ответила она. — Но оно ничего не меняет.
Завещание не было подписано.
— Могу я его увидеть? — спросил я.
Она долго молча смотрела на меня.
Было ясно, что она смущена и, пожалуй, встревожена.
Она встала с кресла, подошла к бюро и, помедлив в нерешительности, снова взглянула на меня.
— С чего вдруг все это? — спросила она.
— Почему мы никак не можем оставить прошлое в покое?
В тот вечер в библиотеке вы обещали, что мы так и сделаем.
— Вы обещали тогда, что останетесь, — ответил я.
Давать мне завещание или нет — выбор был за ней.
Я подумал о выборе, сделанном мною днем у гранитной плиты.
К добру или к беде, но я решил прочесть письмо Эмброза.
Теперь ей предстояло принять решение.
Она достала ключ и открыла выдвижной ящик бюро.
Из ящика она вынула лист бумаги и протянула его мне.
— Если вам так хочется — читайте, — сказала она.
Бумага была исписана почерком Эмброза, более четким и разборчивым, чем письмо, которое я прочел днем.
На месте даты значился ноябрь позапрошлого года — к тому времени они были женаты семь месяцев.
Заголовок гласил:
«Завещание Эмброза Эшли».
Содержание было именно таким, как он описал в письме ко мне.
Имение и все имущество отходило к Рейчел в пожизненное владение с условием, что я буду управлять ими при ее жизни, и после ее смерти переходило к старшему из детей от их брака, а в случае отсутствия таковых — ко мне.
— Могу я снять с него копию? — спросил я.
— Делайте что хотите, — ответила Рейчел.
Она была бледна, и по ее равнодушному тону могло показаться, будто ей это совершенно безразлично.
— С прошлым покончено, Филипп, и нет смысла говорить о нем.
— Я пока оставлю завещание у себя и заодно сниму с него копию. Я сел к бюро и, взяв перо и бумагу, принялся за дело. Она полулежала в кресле, подперев голову рукой.
Я знал, что должен иметь подтверждение всему, о чем писал Эмброз, и хотя каждое слово, которое мне пришлось произнести, вызывало у меня отвращение, я все-таки заставил себя обратиться к ней с вопросом.
Перо скрипело по бумаге; снятие копии с завещания было не более чем предлог: я мог не смотреть на нее.
— Я вижу, что оно датировано ноябрем, — сказал я.
— У вас есть какие-нибудь соображения, почему Эмброз именно в этом месяце составил завещание?
Ведь вы обвенчались в апреле.
Она не спешила с ответом, и я вдруг подумал о том, что, должно быть, испытывает хирург, зондируя едва затянувшуюся рану.
— Не знаю, почему он написал его в ноябре, — наконец проговорила Рейчел.
— В то время ни он, ни я не думали о смерти.
Скорее, наоборот.
Это было самое счастливое время из всех полутора лет, что мы провели вместе.
— Да, — сказал я, беря чистый лист бумаги, — он писал мне.
— Эмброз писал вам?
Но я просила его не делать этого. Я боялась, что вы не правильно его поймете и почувствуете себя в некотором смысле ущемленным. С вашей стороны это было бы вполне естественно.
Он обещал сохранить завещание в тайне.