— Во всем.
В неверности и даже в худшем.
— Что может быть хуже неверности?
Она вдруг оттолкнула меня, встала с кресла и, подойдя к двери, распахнула ее.
— Ничего, — сказала Рейчел, — ничего на свете.
А теперь уйдите и оставьте меня одну.
Я медленно поднялся и подошел к ней:
— Простите меня.
Я вовсе не хотел рассердить вас.
— Я не сержусь, — сказала она.
— Никогда, — сказал я, — никогда больше я не буду задавать вам вопросов.
Те, что я задал сегодня, были последними.
Даю вам торжественное обещание.
— Благодарю вас, — сказала она.
Лицо ее было утомленным, бледным; голос звучал бесстрастно.
— У меня была причина задать их, — сказал я.
— Через три недели вы ее узнаете.
— Я не спрашиваю вас о причине, Филипп. Уйдите. Вот все, о чем я вас прошу.
Она не поцеловала меня, не пожала руки.
Я поклонился и вышел.
Но миг, когда она позволила мне опуститься перед ней на колени и обнять… Почему она вдруг так переменилась?
Если Эмброз мало знал о женщинах, то я и того меньше.
Эта неожиданная пылкость, что заставляет мужчину забыть обо всем, застает его врасплох и возносит на вершины блаженства, и тут же — беспричинная смена настроения, возвращающая его с небес на землю, о которой ему на мгновение позволили забыть.
Какой запутанный и сбивчивый ход мысли вынуждает их забывать о здравом смысле?
Какие порывы пробуждают в них то гнев и отчужденность, то неожиданную щедрость?
Да, мы совсем другие, с нашим более неповоротливым мышлением; мы медленно движемся по стрелке компаса, тогда как их, мятущихся и заблуждающихся, несут куда глаза глядят ветры воображения.
Когда на следующее утро Рейчел спустилась вниз, она была, как обычно, мила, приветлива и ни словом не обмолвилась о нашем вечернем разговоре.
Мы похоронили бедного Дона в саду, там, где начинается обсаженная камелиями дорожка, и я отметил его могилу небольшим кругом из мелких камней.
О том, десятом, дне рождения, когда Эмброз подарил мне его, мы больше не говорили, не говорили и о двадцать пятом дне рождения, до которого оставалось совсем немного времени.
Но на следующий день я велел оседлать Цыганку и верхом отправился в Бодмин.
Там я зашел к адвокату по имени Уилфред Треуин, который оказывал юридические услуги многим жителям графства, но до сих пор не занимался делами нашего семейства — крестный вел их со своими знакомыми в Сент-Остеле.
Я объяснил ему, что пришел по сугубо личному и к тому же не терпящему отлагательств делу и желаю, чтобы он составил по всей форме документ, который позволит мне передать моей кузине Рейчел всю собственность, принадлежащую нашей семье, первого апреля, то есть в день, когда я по закону вступлю во владение наследством.
Я показал ему завещание и объяснил, что единственно по причине внезапной болезни и последовавшей за нею смерти Эмброз не успел его подписать.
Я попросил включить в документ большинство пунктов из завещания Эмброза, в том числе и тот, на основании которого по смерти Рейчел имущество возвращается ко мне и мне же поручается управлять им при ее жизни.
В том случае, если я умру раньше, имущество в порядке наследования переходит к моим троюродным братьям из Кента, но лишь после ее смерти.
Треуин сразу понял, что от него требуется, и, как мне кажется, будучи не слишком расположен к моему крестному — отчасти поэтому я и обратился к нему, — был рад столь важному поручению.
— Вы не желаете внести в документ клаузулу, гарантирующую неприкосновенность земли? — спросил он.
— По настоящему варианту миссис Эшли могла бы продать столько акров земли, сколько ей заблагорассудится, что представляется мне неразумным, коль скоро вы намерены передать своим наследникам земельные владения в их целостности.
— Да, — не спеша проговорил я, — пожалуй, действительно стоит включить пункт, запрещающий продажу земли.
Это, естественно, относится и к дому.
— Имеются фамильные драгоценности, не так ли? — спросил он. — И прочая личная собственность?
Как вы распорядитесь ими?
— Они ее, — ответил я, — и она вольна распоряжаться ими, как ей будет угодно.
Мистер Треуин прочел черновой вариант документа, и мне показалось, что в нем не к чему придраться.
— Одна деталь, — заметил он.
— Мы не оговорили возможность нового замужества миссис Эшли.
— Едва ли это произойдет, — сказал я.
— Возможно, и нет, и тем не менее этот пункт надо предусмотреть.
Держа перо в воздухе, Треуин вопросительно взглянул на меня.
— Ваша кузина еще довольно молодая женщина, не так ли? — сказал он.