Ну а сам по себе портрет не представляет особой ценности.
— Вероятно, нет, — сказал я. — Лели и Неллер висят на лестнице, если вам интересно взглянуть на них.
— Я заметил, когда спускался, — ответил он.
— Для Лели место выбрано удачно, но не для Неллера.
Последний, я бы сказал, не в лучшем стиле, но выполнен в минуту вдохновения.
Возможно, закончен учеником.
Я промолчал, прислушиваясь, не донесутся ли с лестницы шаги Рейчел.
— Во Флоренции перед самым отъездом мне удалось продать для вашей кузины раннего Фурини из коллекции Сангаллетти, которая теперь, к несчастью, рассеялась.
Изысканная вещь.
Картина висела в вилле на лестнице, где свет как нельзя лучше выявлял все ее достоинства.
Вы, наверное, не заметили ее, когда были там.
— Наверное, нет, — ответил я.
В гостиную вошла Рейчел.
На ней было то же самое платье, что в сочельник, но плечи покрывала шаль.
Меня это обрадовало.
Она бросила быстрый взгляд на каждого из нас, словно желая прочесть по нашим лицам, как ладится беседа.
— А я как раз говорил вашему кузену Филиппу, — сказал Райнальди, — насколько выгодно мне удалось продать «Мадонну» Фурини из коллекции Сангаллетти, которая так украшала вашу виллу.
И право, трагично, что с ней пришлось расстаться.
— Мы привыкли к таким расставаниям, не правда ли? — ответила она.
— Сколько сокровищ нельзя было спасти…
Я обнаружил, что меня возмущает это «мы».
— Вы преуспели в продаже виллы? — без обиняков спросил я.
— Пока нет, — ответил Райнальди. — Еще и поэтому я приехал повидаться с вашей кузиной Рейчел. Мы склонны сдать ее внаем года на три или четыре.
Это выгоднее, и, кроме того, «сдать» выглядит не так безнадежно, как «продать».
Возможно, ваша кузина вскоре пожелает вернуться во Флоренцию.
— Пока у меня нет такого намерения, — сказала Рейчел.
— Очевидно, нет, — заметил он, — но мы посмотрим.
Его глаза неотступно следили за ее движениями по комнате, и я молил небеса, чтобы она села.
Кресло, в котором она обычно сидела, стояло несколько поодаль от зажженных свечей, и ее лицо оставалось бы в тени.
Ей вовсе незачем было ходить по комнате, разве что из желания показать платье.
Я пододвинул кресло к свету, но она так и не села.
— Представьте себе, Филипп, синьор Райнальди провел в Лондоне целую неделю и не написал мне, — сказала она.
— Я в жизни так не удивлялась, как в ту минуту, когда Сиком доложил, что он здесь.
Она улыбнулась ему, он пожал плечами.
— Я надеялся, что удивление, вызванное внезапностью моего появления, усилит вашу радость, — сказал он. — Неожиданное может быть восхитительным и наоборот — все зависит от обстоятельств.
Помните, как в Риме мы с Козимо заявились к вам, когда вы одевались, чтобы отправиться на бал к Кастеллуччи?
Вы были немало раздосадованы на нас.
— Ах, у меня была на то причина! — рассмеялась она.
— Если вы забыли, я не стану напоминать.
— Я ничего не забыл, — возразил он.
— Я помню даже цвет вашего платья.
С янтарным отливом.
И еще: Бенито Кастеллуччи прислал вам цветы.
Я заметил его визитную карточку, а Козимо нет.
Войдя в гостиную, Сиком объявил, что обед подан, и Рейчел, все еще смеясь и напоминая Райнальди разные забавные римские случаи, повела нас через холл в столовую.
Никогда не чувствовал я себя таким лишним.
Они продолжали разговаривать о разных местах, людях; Рейчел время от времени протягивала ко мне руку через стол, как делала бы это, будь на моем месте ребенок, и говорила:
«Филипп, дорогой, вы должны простить нас.
Я так давно не видела синьора Райнальди», а он тем временем смотрел на меня своими темными, глубоко посаженными глазами.
Несколько раз они переходили на итальянский.