— Ничего не могу вам сказать, — ответил я.
— Эмброз упомянул в письме, что они провели неделю в Венеции и оба вернулись с ревматизмом.
У миссис Паско вытянулось лицо.
— Ревматизм?
И у нее тоже? — проговорила она.
— Какое несчастье!
— И задумчиво добавила:
— Видимо, она старше, чем я думала.
Простая женщина, ее мысли имели только одно направление.
В двухлетнем возрасте у меня были ревматические боли в коленях.
От роста — говорили мне старшие.
Иногда после дождя я и сейчас их чувствую.
И все же мы подумали об одном.
Моя кузина Рейчел постарела лет на двадцать.
У нее снова были седые волосы, она даже опиралась на палку. Я увидав ее не тогда, когда она ухаживала за розами в своем итальянском саду, представить который у меня не хватало фантазии; постукивая палкой по полу, она сидела за столом в окружении юристов, лопочущих по-итальянски, а мой бедный Эмброз терпеливо сидел рядом с ней.
Почему он не приехал домой и не оставил ее заниматься делами?
Однако настроение мое улучшилось, как только желанная новобрачная уступила место стареющей матроне с прострелами в наиболее чувствительных местах.
Детская отступила на второй план; я видел гостиную, превратившуюся в заставленный ширмами будуар, где даже в середине лета жарко пылает камин, и слышал, как кто-то раздраженно велит Сикому принести угля — в комнате страшные сквозняки.
Я снова принялся петь в седле, травил собаками кроликов, купался перед завтраком, ходил под парусом в лодчонке Эмброза, когда позволял ветер, и перед отъездом Луизы в Лондон, где она собиралась провести сезон, доводил ее до слез шутками о столичных модах.
В двадцать три года для хорошего настроения надо не так уж много.
Мой дом принадлежал мне, никто его не отнимал.
Затем тон писем Эмброза изменился.
Сперва я почти ничего не заметил, но, перечитывая их, в каждом слове все явственней улавливал странное напряжение, в каждой фразе — скрытую тревогу, мало-помалу проникающую в его душу.
Я понимал, что в какой-то мере это объясняется ностальгией по дому, тоской по родным местам и привычному укладу жизни, но меня поражало ощущение одиночества, тем более непонятное в человеке, который женился всего десять месяцев назад.
Эмброз писал, что долгое лето и осень были очень утомительны, зима наступила необычно душная.
Несмотря на то, что на вилле высокие потолки, дышать совершенно нечем, и он бродит из комнаты в комнату, словно собака перед грозой, но грозы все нет и нет.
Воздух не становится свежее, и он готов душу отдать за проливной дождь, хоть он и вызывает новые приступы болезни.
«Я никогда не страдал головной болью, — писал он, — но теперь она часто докучает мне.
Порою она просто нестерпима.
Солнце мне до смерти надоело.
Мне страшно не хватает тебя.
О многом надо поговорить, а в письме всего не скажешь.
Моя жена сегодня в городе, вот мне и выпала возможность написать тебе».
Здесь он впервые употребил слова «моя жена».
Раньше он всегда говорил «Рейчел» или «твоя кузина Рейчел», поэтому слова «моя жена» показались мне слишком официальными и холодными.
В письмах, которые я получил от Эмброза в ту зиму, о возвращении домой речи не было, но он очень хотел узнать последние новости; он отзывался на каждый пустяк в моих письмах, словно ничто другое его не интересовало.
Прошла Пасха, Троица — никаких вестей, и я начал беспокоиться.
Своими опасениями я поделился с крестным, но тот сказал, что почта, конечно, задерживается из-за погоды.
Сообщали, что в Европе выпал поздний снег, и я мог ожидать писем из Флоренции не раньше конца мая.
Прошло больше года, как Эмброз женился, и полтора года, как уехал.
Чувство облегчения, которое я испытал, узнав, что его приезд с молодой женой откладывается, сменилось страхом, что он вообще не вернется.
Очевидно, первое лето, проведенное в Италии, подвергло его здоровье серьезному испытанию.
А как повлияет на него второе?
Наконец в июле пришло письмо — короткое, бессвязное, абсолютно на Эмброза не похожее.
Даже буквы, обычно такие четкие и разборчивые, расползались по странице, как будто писавший с трудом держал перо.
«Дела мои плохи, — писал Эмброз, — о чем ты, наверное, догадался по моему последнему письму.
Но никому не говори об этом.
Она следит за мной.
Я несколько раз писал тебе, но мне здесь некому довериться, и если не удастся самому отправить письма, то они могут не дойти до тебя.
Из-за болезни я не в состоянии далеко ходить пешком.