Я был уверен — и эта уверенность доставляла мне, как истинному жителю Британских островов, немалое удовлетворение, — что ночью он не откроет ни то, ни другое.
Я вошел в дом и поднялся к себе.
Только я снял сюртук и галстук и бросил их на стул, как в коридоре послышалось шуршание платья и в дверь осторожно постучали.
Я подошел и открыл ее.
У порога стояла Рейчел. Она еще не переоделась, и на ее плечах по-прежнему лежала шаль.
— Я пришла пожелать вам спокойной ночи, — сказала она.
— Благодарю вас, — ответил я.
— И я желаю вам того же.
Она опустила глаза и увидела на моих сапогах грязь.
— Где вы были весь вечер? — спросила она.
— Гулял в парке, — ответил я.
— Почему вы не пришли ко мне в будуар выпить tisana? — спросила она.
— Не хотелось, — ответил я.
— Какой вы смешной, — сказала она.
— За обедом вы вели себя, как надутый школьник, по которому плачут розги.
— Прошу прощения, — сказал я.
— Райнальди — мой старинный друг, вам это отлично известно, — сказала она.
— Нам надо было о многом поговорить, неужели вы не понимаете?
— Не потому ли, что он вам более старинный друг, чем я, вы и позволили ему засидеться в будуаре до одиннадцати часов? — спросил я.
— Неужели до одиннадцати?
Я и не знала, что так поздно.
— Он долго здесь пробудет? — спросил я.
— Это зависит от вас.
Если вы проявите учтивость и пригласите его, то, возможно, он останется дня на три.
Никак не дольше.
Ему надо вернуться в Лондон.
— Раз вы просите меня пригласить его, я должен это сделать.
— Благодарю вас, Филипп.
— Она посмотрела на меня снизу вверх, глаза ее смягчились, а в уголках губ заиграла улыбка.
— В чем дело? Почему вы такой неразумный?
О чем вы думали, бродя по парку?
Я мог бы предложить ей сотню ответов.
Как не доверяю я Райнальди, как ненавистно мне его присутствие в моем доме, как хочу, чтобы все было, как прежде, — она, и никого больше.
Но вместо этого я без всякой на то причины, кроме отвращения ко всему, о чем говорилось вечером, спросил ее:
— Кто такой этот Бенито Кастеллуччи? Почему он считал себя вправе дарить вам цветы?
Она залилась своим жемчужным смехом, привстала на цыпочки и обняла меня.
— Он был старым, очень толстым, и от него пахло сигарами. А вас я очень-очень люблю. И она вышла.
Не сомневаюсь, что минут через двадцать она уже спала, я же до четырех ночи слышал бой часов на башне и, наконец забывшись беспокойным сном, который к семи утра становится особенно крепок, спал, пока молодой Джон безжалостно не разбудил меня в обычное время.
Райнальди пробыл у нас не три, а семь дней, и за все это время у меня ни разу не было повода изменить о нем мнение.
Думаю, что больше всего меня раздражала снисходительность, которую он проявлял по отношению ко мне.
Когда он смотрел на меня, на его губах змеилась улыбка, словно я был ребенком, которого надо ублажать, и, чем бы я ни занимался днем, он осведомлялся о моих делах с таким видом, будто говорил о школьных проказах.
Я положил себе за правило не возвращаться к ленчу, и когда в начале пятого приходил домой, то, открывая дверь гостиной, всегда заставал их вдвоем за оживленным разговором, непременно по-итальянски. При моем появлении разговор обрывался.
— О, труженик возвращается! — однажды сказал Райнальди, сидевший — будь он проклят! — на стуле, на котором всегда сидел я, когда мы были вдвоем с Рейчел.
— И пока он обходил свои земли, разумеется, с тем, чтобы проверить, достаточно ли глубоко его плуги вспахивают почву, мы с вами, Рейчел, перенеслись за сотни миль отсюда на крыльях мысли и воображения.
За весь день мы не пошевелились, если не считать прогулки по дорожке с террасами.
Средний возраст имеет свои преимущества.
— Вы дурно на меня влияете, Райнальди, — ответила она. — С тех пор как вы здесь, я пренебрегаю всеми своими обязанностями.
Не выезжаю с визитами, не слежу за посадками.
Филипп будет бранить меня за праздность.
— Вы не были праздны интеллектуально, — последовал его ответ.