— Без сомнения, — подтвердил Райнальди, — но природа ее импульсов такова, что они не всегда ведут ее к счастью.
Думаю, он хотел сказать, что брак с Эмброзом, за которого она вышла под влиянием порыва, не принес ей счастья и что ее приезд в Англию объясняется таким же порывом, и он отнюдь не уверен в его исходе.
Он вел ее дела, а потому обладал над ней определенной властью, которая могла вернуть ее во Флоренцию.
Я был уверен, что именно в этом и состоит цель его визита — убедить ее в непререкаемости своей власти, а возможно, и сказать, что выплачиваемое содержание недостаточно для того, чтобы обеспечить ее и в будущем.
Но у меня на руках была козырная карта, и он не знал этого.
Через три недели Рейчел перестанет зависеть от Райнальди до конца дней своих.
Я не улыбнулся лишь потому, что не мог позволить себе этого в присутствии человека, к которому питал неодолимую неприязнь.
— Человек вашего воспитания, вынужденный в течение нескольких месяцев принимать в своем доме женщину, наверное, чувствует себя довольно странно, — проговорил Райнальди, не сводя с меня глаз.
— Должно быть, это выбивает вас из привычной колеи?
— Напротив, — сказал я.
— Я нахожу это весьма приятным.
— И тем не менее для такого молодого и неопытного человека, как вы, это сильное лекарство, — заметил он.
— Будучи принято в столь большой дозе, оно способно причинить вред.
— Полагаю, что почти в двадцать пять лет я достаточно хорошо знаю, какое лекарство мне подходит, а какое нет.
— Так думал и ваш кузен в сорок три года, — сказал Райнальди, — но, как выяснилось, он ошибался.
— Это предупреждение или совет? — спросил я.
— И то и другое, — ответил он, — если вы их правильно поймете.
А теперь прошу извинить меня, но я должен переодеться к обеду.
Скорее всего, его план заключался в следующем: вбить клин между мной и Рейчел, обронив слово, едва ли ядовитое, но жалящее весьма больно.
Если мне он давал понять, чтобы я остерегался ее, то какие намеки отпускал он по моему адресу?
Однажды, не успел я появиться в гостиной, где они сидели, как он заявил, что у всех молодых англичан длинные ноги и короткие мозги… Чем объяснить эти слова? Желанием одним движением плеча избавиться от меня или чрезмерной легкостью в общении?
Он располагал обширным арсеналом критических замечаний, всегда готовых сорваться с языка и кого-нибудь очернить.
— Беда всех очень высоких людей в том, — как-то сказал он, — что они роковым образом расположены к сутулости (когда он говорил это, я, нагнув голову, стоял под притолокой в дверях, отдавая распоряжения Сикому).
К тому же более мускулистые из них со временем очень толстеют.
— Эмброз никогда не был толстым, — поспешно сказала Рейчел.
— Он не увлекался упражнениями, какими увлекается этот юноша.
Неумеренная ходьба, езда верхом и плавание развивают не те части тела, которые нуждаются в развитии.
Я очень часто это замечал. Особенно у англичан.
Видите ли, в Италии мы не так костисты и ведем менее подвижный образ жизни.
Поэтому мы и сохраняем фигуру.
К тому же наша пища легче для печени и крови.
Не так много тяжелой для желудка говядины, баранины.
А что до пирожных, тортов… — Он сделал протестующий жест.
— Этот мальчик постоянно ест пирожные.
Я видел, как вчера за обедом он уничтожил целый пирог.
— Вы слышите, Филипп? — спросила Рейчел.
— Синьор Райнальди уверяет, что вы слишком много едите.
Сиком, нам придется поменьше кормить мистера Филиппа.
— Ни в коем случае, мадам, — ответил потрясенный Сиком.
— Если он будет меньше есть, то повредит своему здоровью.
Мы должны помнить, мадам, что мистер Филипп еще растет.
— Боже праведный! — пробормотал Райнальди.
— Если в двадцать четыре года он еще растет, следует опасаться серьезного заболевания желез.
С задумчивым видом потягивая коньяк, который Рейчел позволила ему принести в гостиную, Райнальди пристально разглядывал меня, пока мне и впрямь не стало казаться, будто во мне семь футов роста, как в бедном слабоумном Джеке Тревозе, которого мать таскала по бодминской ярмарке, чтобы люди глазели на него и подавали мелкие монеты.
— Надеюсь, — сказал Райнальди, — вы действительно не жалуетесь на здоровье?
И не перенесли в детстве серьезной болезни, которая могла бы способствовать возникновению опухоли?
— Не помню, чтобы я вообще когда-нибудь болел, — ответил я.
— Что само по себе уже плохо, — сказал он. — Тот, кто не перенес никаких заболеваний, становится жертвой первого же удара, который наносит ему Природа.
Разве я не прав, Сиком?
— Очень возможно, что и правы, сэр.