Через приоткрытую дверь гостиной до меня долетали приглушенные голоса.
Опираясь о перила, чтобы перенести на них часть своего веса, я босиком спустился до середины лестницы.
Мальчиком я проделывал то же самое, если Эмброз засиживался с компанией за обедом.
И теперь, как тогда, меня пронзило чувство вины.
Голоса не смолкали.
Но слушать Рейчел и Райнальди было бесполезно — они говорили по-итальянски.
То и дело до меня долетало мое собственное имя — «Филипп», несколько раз имя крестного — «Кендалл».
Они разговаривали обо мне или о нем, может быть — о нас обоих.
В голосе Рейчел звучала непривычная настойчивость, а он, Райнальди, говорил таким тоном, будто о чем-то расспрашивал ее.
Я вдруг с отвращением подумал, не рассказал ли крестный Райнальди о своих друзьях-путешественниках из Флоренции, а тот, в свою очередь, поведал об этом Рейчел.
Насколько бесполезно сейчас образование, полученное мною в Харроу и в Оксфорде, изучение латыни, греческого!
Здесь, в моем доме, два человека разговаривают по-итальянски, возможно, обсуждают вопросы, которые имеют для меня огромное значение, а я не могу разобрать ничего, кроме собственного имени.
Вдруг наступила тишина.
Они замолкли.
До меня не доносилось ни шороха.
Что, если он подошел к ней, обнял и она поцеловала его, как поцеловала меня в канун Рождества?
При этой мысли меня захлестнула волна такой ненависти к Райнальди, что я едва не забыл об осторожности, чуть было не бросился вниз по лестнице и не распахнул дверь гостиной.
Затем я вновь услышал ее голос и шуршание платья, приближающееся к двери.
Я увидел колеблющийся свет ее свечи.
Долгое совещание наконец закончилось.
Они шли спать.
Совсем как ребенок в те далекие годы, я крадучись вернулся в свою комнату Я слышал, как Рейчел по коридору прошла в свои комнаты, а он повернул в другую сторону и направился к себе.
Вероятно, я никогда не узнаю, что они так долго обсуждали вдвоем, но, подумал я, это его последняя ночь под моей крышей и завтра я лягу спать с легким сердцем.
На следующее утро я с трудом проглотил завтрак — так не терпелось мне поскорее выпроводить незваного гостя.
Под окнами застучали колеса почтовой кареты, и Рейчел, которая, как мне казалось, простилась с ним еще ночью, спустилась проводить его, одетая для работы в саду.
Он взял ее руку и поцеловал.
На этот раз из простой вежливости по отношению ко мне, хозяину дома, он произнес слова прощания по-английски.
— Так вы напишете мне о своих планах? — спросил он Рейчел.
— Помните, когда соберетесь приехать, я буду ждать вас в Лондоне.
— До первого апреля, — отозвалась она, — я не буду строить никаких планов.
И, взглянув на меня из-за его плеча, улыбнулась.
— Не день ли это рождения вашего кузена? — осведомился Райнальди, садясь в почтовую карету.
— Надеюсь, он хорошо проведет его и съест не слишком большой пирог.
И, выглянув из окна, сделал прощальный выстрел в мою сторону:
— Должно быть, не очень приятно, когда день рождения приходится на такую своеобразную дату.
День всех дураков, кажется?
Но, вероятно, в двадцать пять лет вы сочтете себя слишком старым, чтобы вам напоминали о ней?
Почтовая карета покатила его к воротам парка.
Я взглянул на Рейчел.
— Может быть, — сказала она, — мне следовало попросить его вернуться к этому дню и принять участие в празднике?
И с неожиданной улыбкой, тронувшей мое сердце, она взяла веточку остролиста, которую носила на платье, и продела мне в петлицу.
— Вы были молодцом, — шепнула она, — все семь дней.
А я невнимательна к своим обязанностям.
Вы рады, что мы опять вдвоем?
И, не дождавшись ответа, она вслед за Тамлином ушла в сад.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Последние недели марта прошли быстро.
С каждым днем я чувствовал все большую уверенность в будущем, и на сердце у меня становилось легче и легче.
Казалось, мое настроение передалось и Рейчел.
— Никогда не видела, чтобы кто-нибудь так терял голову из-за дня рождения.